Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Произнести заклинание перехода, – прохрипел эсэсовский эзотерик. – Но сначала нужно высвободить силу некротического поля…

– Ну так валяй, твою мать, высвобождай, пока сам не стал некротическим полем!

– Но… – немец испуганно захлопал глазами.

– Что «но»?!

Немец медлил. Мамлюки волновались.

– В чем дело, Рудольф?!

– Атоммине… – жалобно простонал медиум. Он в ужасе косился на прицеп мототягача. – Ее нельзя в хронобункер. Никак нельзя. Она должна быть здесь… Я должен активировать… должен оставить…

– А я вот тебя сейчас так активирую… – Бурцев терял терпение. – Работай, давай, умник!

Медиум, однако, упрямился. Дрожал как банный лист и лепетал что‑то о страшных карах, которые ждут его по возвращении.

Мамлюки заподозрили неладное, вновь начали наступать. Осторожно пока, медленно. Бейбарс впереди, на лихом коне. Как и подобает полководцу. Сидит в седле, тянет шею, старается рассмотреть, чем там занимаются бывшие союзники.

– Действуй, гад! – прошипел Бурцев. – Не видишь – сарацины лезут!

Пощечина не помогла. Зуботычина – тоже. Медиум упрямо мотал головой, рискуя перерезать горло о кольтелло. Страх, порождающий безумие, был в его глазах. Похоже, этот тип боялся гнева эсэсовского начальства больше, чем смерти. Наверное, есть чего бояться. Или зомбировали его коллеги‑эзотерики? Дали какую‑нибудь магическо‑гипнотическую установку: мол, не выполнив в точности задания, не возвращайся. А что, могло быть и так, очень могло…

– Атоммине должна остаться! – твердил пленник. – Должна остаться, должна, должна, должна, должна…

– Эй, каид! – окликнул Бейбарс. – Отпусти немца! Немедленно! Не принуждай его открывать секрет гроба!

Эмир понял их препирательства по‑своему. Решил, что у пленника выпытывают тайну чудо‑оружия?

– И сам отойди от сундука Хранителей! Иначе убью! Всех убью!

Так… Бейбарс забеспокоился. Опасается, что заветное могущество немецких колдунов перехватят, уведут из‑под носа. Правильно, в общем‑то, опасается… Оставлять мамлюкам атомный заряд Бурцев не собирался. Немца отпускать – тоже.

И эмир принял решение. Из серии «Так не доставайся ж ты никому!».

Гортанный приказ – и в каменный круг платц‑башни влетела первая стрела. Джеймс выругался сквозь зубы: стрела засела в груди медиума. Пленник дернулся, обмяк.

А потом…

– Ложись, – успел крикнуть Бурцев.

И стрелы посыпались градом.

Они укрылись за «Кеттенкрафтрадом» с прицепом. Спрятались за «атоммине», как прятались когда‑то за береговым камнем в скалах под Яффой. Только теперь призывы Хабибуллы уже не помогут. И на помощь эсэсовского медиума рассчитывать не приходится: Рудольф Курц испускал дух. В общем, нужно выкручиваться самостоятельно. Как?! Бурцев выматерился. Что он, супермен какой‑то, чтобы… Стоп! Супермен не супермен, но шлюссель‑менш, а это тоже дорогого стоит. Что там говорил отец Бенедикт о возможностях человека‑ключа?

Мамлюки прекратили обстрел и заглядывали меж камней. Все‑таки Бейбарс хотел взять бывших союзников живьем. Чтоб смерть была мучительней?

– Сыма Цзян! – заорал Бурцев. – Говори заклинание!

– Какая заклинания, Васлав? – не понял китаец.

– Заклинание перехода!

Мудрец вылупил узкие глазенки:

– Твоя хочется…

– «Моя хочется» в логово немецких колдунов, Сема! «Моя хочется» туда, куда немцы упрятали Аделаидку.

– Но кака? – удивлялся китаец. – У наша нет колдовской башня. Нужен малый башня, который…

– Я! Я буду вместо башни!

Шлюссель‑менш может перенести себя и других куда пожелает. Так утверждал отец Бенедикт. Но это еще не все! Человек‑ключ может нащупать во времени и пространстве себе подобного, если связан с ним на ментальном уровне. Бурцев и Аделаида были «шлюсселями». И связь между ними имелась. И еще какая связь! Теперь оставалось только проверить, насколько откровенен был венецианский монах‑штандартенфюрер. Оставалось представить милый сердцу образ и озвучить древнюю магическую формулу.

– Сема, твори заклинание!

Кажется, до мудреца наконец дошло. Сыма Цзян забубнил, загнусавил под нос.

Бурцев прикрыл глаза, сосредоточился.

Ментальный контакт состоялся. Была тьма. Полная. Непроглядная. Кромешная. И кап‑кап‑кап – гнетущий звук незримой капели, эхом отдающийся в ушах. И в ней, в этой тьме, в этой капели – Аделаидка. Одинокая. Озябшая. Измученная. Напуганная. Привязанная. Прикованная… Бурцев застонал. Мамлюки завопили.