Руслан Мельников - Тевтонский крест

Бурцев собрался и нанес удар с разворота – правой голенью в неосмотрительно выставленную поляком косолапую левую ногу. Набитая, замозолившаяся за годь тренировок кость врезалась аккурат под коленную чашечку. На ринге срубить опытного противника таким приемом непросто. Но Збыслав – другое дело. Парировать хорошо поставленный нижний удар оруженосец не умел. Он взвыл, рухнул на подломившуюся ногу. Идеальная для красивого завершения боя позиция: голова на уровне живота, открыто ухо, висок, шея. Упуститить такую возможность?! Бурцев еще раз крутанул корпус. Ударил. Той же ногой, тем же местом.

Нога – не дубина, но если попасть ею хорошо…

Попал!

Голова Збыслава дернулась, оруженосец опрокинутым шкафом грохнулся в грязь. Нокаут! Что и требовалось доказать.

Глава 27

Зрители молчали. Подавленно, угрюмо, недоверчиво, недоуменно. Наконец на ристалище ступил Освальд. Этот рефери Божьего суда тоже выглядел озадаченным.

Он уже не размахивал мечом, не тыкал острием в небо по поводу и без оного. Просто сокрушенно покачал головой, а затем обратился к победителю:

– Ты владеешь неведомым нам воинским искусством или боевой магией, Вацлав. Иначе трудно объяснить случившееся. Честно говоря, не знаю, справедливо ли зачесть победу, добытую таким образом. По законам Польской правды ответчик должен победить, орудуя палкой или мечом. А тут все закончилось какой‑то трактирной дракой. Хотя с другой стороны… Освальд повернулся к зрителям: – Все видели, как Божье провидение вырвало этого человека из‑под удара Збыслава, от которого до сих пор не удавалось спастись никому?

– Видели! Видели! Видели!

– Все видели, как дубина Збыслава переломилась на Божьем суде?

– Видели! Видели! Видели!

– Ты признан правым в этом споре, Вацлав! – гаркнул Освальд. – Я снимаю с тебя все обвинения!

– Весьма своевременно, – заметил Бурцев. – Я рад безумно.

Он прошел мимо неподвижного Збыслава, сквозь расступившуюся толпу. К журчащему в ивняке ручью. Смыть поскорее с себя пепел, пот и грязь – вот о чем мечтал сейчас Бурцев.

– Погоди, Вацлав!

– Ну, что еще?

Он оглянулся на оклик Освальда.

– Ни один ополченец не способен драться так, как дрался сегодня ты, – прищурил глаз добжинец.

– Божий суд, – пожал плечами Бурцев.

– Ладно. Не желаешь говорить о себе – не надо. У меня здесь много тех, кто хочет скрыть свое прошлое.

– Тогда чего ты хочешь от меня, Освальд?

– Ты – прекрасный боец. Суд судом, но я‑то знаю, Господь на ристалище помогает только тем, кто сам чего‑то стоит.

– Ну и?

– Иди ко мне в оруженосцы, Вацлав.

– Вместо Збыслава?

– Вместе со Збысловом. Земельного надела я тебе пока не обещаю. Сам остался без фамильного лена. Но веселой жизни, богатой добычи, славы, вина и еды от пуза – всего получишь сполна. Может быть, со временем сосватаем тебе и красотку в каком‑нибудь ополье.

– Я подумаю. Насчет еды от пуза – это заманчиво.

Рыцарь хлопнул себя по лбу:

– Э, да ты, верно, совсем голодный, а я с тобой тут разговоры разговариваю! Пойдем к костру, Вацлав. Поешь, а потом уж все обсудим.

– Я грязный, как свинья. Негоже в таком виде за стол садиться.

– Чудак‑человек! Говорит, что ополченец, а ведет себя как князь. Нет у нас здесь стола, Вацлав, а едят кто в чем хочет и как хочет. Но если желаешь – отмывайся. Распоряжусь нагреть тебе воду и подобрать чистую одежду. Кстати, а где ты взял свое диковинное одеяние? Никогда не видел такого.

– Нашел. Кто‑то бросил на дороге, а я подобрал.

После импровизированной бани в кустах, состоявшей из ушата чуть теплой воды и ледяной родниковой купели, Бурцев почувствовал себя человеком. Конечно, не помешали бы сейчас мыло с мочалкой, но здесь о такой роскоши лучше не мечтать.

Синий от холода, он кое‑как переоделся в развешанные на кустах непривычные, но относительно чистые тряпки. Влез в необъятные льняные портки и плотные узковатые штаны – шоссы. Надел грубую длинную – чуть не до колен – полотняную рубаху навыпуск с вышитым разрезом на груди. Застегнул распахнутый ворот парой деревянных пуговиц, опоясался тканым шнуром с идиотскими кисточками.

Теплую шерстяную накидку – здесь ее называли котта – Освальд выделил ему из личного гардероба. Котта оказалась побогаче нижней одежды. А почти новый меховой жупан – тот вообще выглядел как подарок с барского плеча.

Надежные омоновские берцы Василий решил оставить при себе. Местная обувь – даже дорогие сафьяновые сапоги – не внушали доверия. Бурцев поправил на голове бесформенную мохнатую шапку и глянул в зеркало лужы. Ну, видок! Зато сухо, тепло и практично. Это главное. Что ж, теперь пора и потрапезничать. Приглашали ведь.