Руслан Мельников - Тевтонский крест

А толпа перед ними бесновалась. Сквозь крики донесся тяжелый стук копыт. Лязг железа. Треск дерева. И вновь все звуки перекрыл восторженный вой зрителей. Наверное, там, впереди происходило сейчас что‑то интересненькое.

Еще один рывок… Фу‑у‑ух, пробились наконец! И без потерь, как ни странно. Аделаида тут же вынырнула из‑под руки, навалилась на прочное ограждение. Забор, добротно сбитый из жердей и досок, жалобно скрипнув, принял на себя молодую и упругую грудь полячки. Бурцев глянул через голову жены.

Ох, ни фига ж себе! Ристалище – с футбольное поле! Только гораздо уже. Но зато и подлиннее чуток. Да нет, пожалуй, и не чуток вовсе. И полное отсутствие привычной стадионной зелени. Вместо травки – истоптанный копытами снег. И грязь. И красные пятна.

Два крупных жеребца, разгоряченных схваткой, все еще гарцуют по разные стороны бойцовской суперплощадки. А посередине вместе с обломками копий валяются в грязи их хозяева. Оба! Один чуть шевелится, второй – неподвижен. Никак зашибли друг друга?

Взвыли трубы. Помахал флажком и что‑то прокричал по‑немецки горластый турнирный распорядитель в шутовских лоскутных одеждах. Старший герольд – так назвала его Аделаида. Оруженосцы не очень почтительно, но зато очень быстро – за руки – за ноги – уносили выбитых из седла бедолаг с ристалища. Конюхи отлавливали лошадей, прислуга торопливо собирала обломки копий. Похоже, рыцари остались при своих – добыча в этом поединке не досталась никому. Боевая ничья, однако…

– Это был парный конный турнир на копьях, – возбужденно объясняла Аделаида. – Благороднейшее состязание. Гештех[66], как называют его немцы. Эх, жаль, мы ничего не видели.

– Да ладно, не расстраивайся, – пожал плечами Бурцев. – Увидим еще.

А смотреть сейчас действительно надо в оба. Прежде чем самому выходить на поле боя, приглядеться да поучиться не помешает. Иначе будешь вот так же лежать посреди ристалища закованным в железо бревном, и даже верного оруженосца не найдется поблизости, чтоб оттащить в сторонку поверженного неудачника. Княжна‑то уж точно об его бренные останки марать свои нежные ручки не станет.

– Ух ты, как интересненько! – Аделаида вертела головкой как заведенная.

– Что такое?

– Он еще спрашивает?! Видишь трибуны для знатных особ? Господи, какое великолепие! Какие гербы! И какой гость!

На противоположной стороне ристалищного поля, где за турниром наблюдала не чернь, а благородные господа и дамы, в самом деле виднелся длинный деревянный помост, сплошь увешанный треугольными щитами и яркими разноцветными геральдическими флажками. Под трибунами выстроилась шеренга орденских кнехтов с копьями: то ли охрана, то ли команда для растаскивания зарвавшихся поединщиков. Ребята чем‑то смахивали на милицейское оцепление, отделяющее на матче зрителей‑фанатов от футболистов.

На помосте – под навесами и балдахинами – установлены скамьи. А в самом центре зрительских VIP‑трибун выделялись три тяжелых кресла с подлокотниками и высокими спинками. Не простые братья‑крестоносцы занимали эти места.

Посередке восседал высокий, немолодой уже человек с заостренными чертами лица и умными, обманчиво сонными глазами. Никаких эмоций он не выражал. Вернее, очень старался этого не делать. Одет незнакомец был в фиолетовую епископскую сутану со стоячим воротником, а в качестве головного убора носил высокую остроконечную митру, раздвоенную наверху и расшитую богатым орнаментом.

Этот католический священник на пестрых ристалищных трибунах казался существом инородным и нелепым. Его свита – широкоплечие угрюмые молодцы в черных монашеских рясах и таких же черных плащах с капюшонами – тоже плохо вязались с празднично приподнятым турнирным настроением.

Вряд ли святого отца охраняли кроткие божьи люди. Под длинными широкими одеждами монахов что‑то предательски топорщилось и выпирало. Явно не вериги для умерщвления грешной плоти. Оружие – то ли короткие мечи, то ли длинные кинжалы. Что именно – так сразу и не разберешь в путаных складках ряс и плащей. Но, в общем‑то, дело понятное: времена и места здесь такие, что без оружия даже церковникам нынче – никак. Впрочем, клинки свои монашеская братия, в отличие от рыцарей, прикрывала стыдливо и тщательно. Видимо, сан все‑таки обязывал божьих слуг по возможности прятать смертоносную сталь.

Глава 33

– Аделаида, ты знаешь, кто этот падре, которого обступили костоломы в монашеских одеяниях? – поинтересовался Бурцев.