На этот раз в кабинете майора Теофилояннакоса еще двое: Бабалис и Малиос. Шеф ЭСА. Конечно, чудовище, но эти двое намного превосходят его своей изощренной жестокостью. Особенно Малиос. Он напоминает робота, с механическим равнодушием изрыгающего отвратительнейшие ругательства и с таким же хладнокровием изощренно пытающего людей.
— Вы подложили бомбу, убившую полицейского у статуи Трумэна… Вы подложили бомбу в американском магазине… Вы подложили бомбу в редакции газеты «Эстиа». Признавайтесь, — следует залп ругательств.
— Нет. И вы это прекрасно знаете.
— Признавайтесь!
Все начинается сначала. Оказывается, я руководитель подпольной организации, я закладываю бомбы, я организую заговоры. Мне устраивают очную ставку с двумя людьми, которых я хорошо знаю. Оба похожи на ходячих мертвецов. Оба забито озираются и признаются бог знает в каких преступлениях, которых не совершали.
— Как можно относиться к власти, которая доводит людей до сумасшествия, лжет, клевещет, устраивает провокации? — не выдерживаю я. — Как можно относиться к вам, олицетворяющим эту власть? Больше вы не услышите от меня ни слова.
Убедившись, что угрозы не действуют, майор Теофилояннакос решил испробовать новое средство: лишить меня сна. Едва я начинала дремать, как раздавался удар в дверь и в замок с лязгом вставлялся ключ. Я вскакивала, ожидая, что меня поведут на допрос, но в камеру никто не входил. Так продолжалось всю ночь. На треть или четвертые сутки, когда от усталости я уже перестала реагировать на стук, в коридоре около камеры стали пытать мужчину. На следующую ночь его сменила женщина, чьи крики и стоны разносились по всему зданию.
На очередном допросе Бабалис опять начал требовать, чтобы я раскрыла мои связи с подпольем.
— Оставьте ваши глупые трюки, я не девочка, — взорвалась я. — Меня вы не запугаете и не одурачите. Вы сами прекрасно знаете, что я не связана ни с каким подпольем…
— Хорошо, внезапно изменил тон Бабалис, — тогда подпишите заявление, что вы не коммунистка.
Он протянул мне отпечатанный на машинке листок, под которым я должна была поставить свою подпись.
— Я этого не подпишу.
— Но почему, если вы не коммунистка?
— Потому что это несовместимо с человеческим достоинством.
Впрочем, позднее, на суде, полиция представила «свидетеля», который клятвенно утверждал, что я закоренелая коммунистка и связана с подпольной организацией, причем детали, относящиеся к данному вопросу, нельзя раскрывать по соображениям безопасности. Пока же в наказание за отказ подписать клеветническое заявление меня на 20 часов лишили воды, зная, что для диабетика это настоящая пытка.
Когда и это не помогло, майор Теофилояннакос испробовал другой прием. Он предложил мне… пост министра просвещения.
— Вы же печетесь о благе народа, — убеждал он, — почему бы вам не стать министром? Просвещения или социального обеспечения. Помогите нам. Помогите нам сделать Грецию процветающей страной. Почему вы отказываетесь?
— Потому что вы никогда не сделаете Грецию не только процветающей, а хотя бы прогрессивной страной. Вы ее отбросили на 50 лет назад. Как вообще вы можете управлять страной? Ведь это же не армейский полк. Единственное, чего вы хотите, так это запугать греков вашими танками…
На этом разговор закончился. Вновь в ход пошли крики и угрозы. Меня будут пытать, пока я не заговорю. Короче, все сначала. И все же, как это ни парадоксально, сам майор помог мне выстоять. Как-то в ходе допроса у него вырвалось любопытное признание: «Ну как я смогу объяснить, что ничего не добился от тебя, если другие делают все, что я приказываю?» Было ясно, что из-за боязни международного скандала — ведь предстоял суд, и молчать бы на нем я не стала — меня запрещено подвергать слишком явным физическим пыткам.
27 сентября начался судебный процесс. Исход его был предрешен заранее, хотя приговор и оказался неожиданно мягким: 16 месяцев тюрьмы в строгой изоляции. Впрочем, полностью отбыть срок заключения мне не пришлось. Сыграли свою роль протесты мировой общественности и вмешательство английского правительства (я, к счастью, имела и английский паспорт). 15 ноября меня под конвоем полицейских доставили на аэродром и, не смотря на мои протесты, втолкнули в самолет. Так я лишилась родины.
(А. Куцуру-Флеминг. Так я лишилась родины //Вокруг света. — 1972. — № 5.)
«Если на вас напали грабители, ни в коем случае на кричите: вы рискуете привлечь внимание полиции», — так писал бразильский сатирик Фернандес.
Читать дальше