Array Warrax - Princeps Omnium

Появились другие произведения искусства, напрямую или косвенно относящиеся к сатанизму (скажем, картины Гигера, Абрахамсона), кинофильмы, как халтурные, так и настоящие произведения искусства, начиная с классического "Ребенка Розмари" Поланского, который, как писал ЛаВей, послужил для CoS прекрасной рекламой, [165] Другой вопрос, что сатанизм рекламировать не стоит: он никогда не предназначался для массового сознания, а реклама ведет к таким эксцессам, как возникновение моды на сатанизм среди экзальтированной части толпы, когда каждый подросток, нацепивший на себя три-четыре пентаграммы и научившийся произносить "Ave Satanas!" без ошибок, уже считает себя соответственно трижды-четырежды сатанистом. Иллюстрация моды: кто-либо в состоянии объяснить, зачем создатели игры Quake сделали артефактом неуязвимости именно сатанинскую пентаграмму, при этом специально заявив, что не являются сатанистами? Впрочем, так называемые «подсатанники» — те, которые в поисках готового мировоззрения обнаруживают сатанизм и он им нравится втой мере, в какой они способны его воспринять, также симпатии не вызывают. разрушив чел-овеческие стереотипы о сатанистах.

Следует заметить, что нельзя путать образ Сатаны и обычной "нечистой силы" в народном понимании. Хорошей иллюстрацией служат произведения Гоголя, описывавшего чертей как нечто вульгарное и низменное, а главное — чел-овеческое . Как отмечал Д. Мережковский: "Гоголь первым увидел черта без маски, увидел его настоящее лицо, страшное не своей необычностью, а обычностью, паскудством; первый понял, что лицо черта является не чужим, странным, фантастическим, а знакомым, вообще реальным "человеческим, слишком человеческим" лицом, лицом толпы" в ее "бессмертной вульгарности". В народном фольклоре черт может быть обычным паскудником; но это восприятие не имеет отношения к образу Сатаны, который а-человечен . [166] Предвидя возражение "Ага, вам такие черты не нравятся, вот вы их в архетип и не вводите!", поясняем: мы исследуем и раскрывам архетип именно Сатаны, а не мелкой нечистой силы. Наглядно принципиальную разницу можно проиллюстрировать на простейшем примере: чертям и прочей мелочи гордость не свойственна, в отличие от.

Аналогичной ошибкой является проекция на инфернальные образы все того же "чел-овеческого, слишком чел-овеческого". Вспомним лермонтовского Демона:

Демон, в неизбывном отчаянии бороздящий просторы Вселенной, — фигура, несомненно, трагическая, но имеющая к архетипу Сатаны весьма косвенное отношение. Романтическая тоска Сатане не присуща. Тот, кто привык творить — тосковать не будет.

В творчестве литераторов-романтиков демоническая суть неразрывно связана со смертью, с дыханием бездны, Хаоса. И это верно, но метафизически — смерть в отношении к Сатане должно рассматривать как уничтожение старой сущности и рождение новой; смерть — это танец Шивы, а не гниение плоти и не стабилизация yuch в вечно-блаженном состоянии бессознательной эйфории.

Романтиков же подводит чел-овеческое восприятие . Итогом демонического развития им видится остановка. Этот мотив остановки звучит во всех «страшных» произведениях романтизма (см., к примеру: «Манфред» и «Тьма» Байрона). Именно в остановке в конечной мере и кроется исток ужаса; но этот ужас — следствие неспособности проникнуть сквозь барьер, отделяющий антропоцентрическое восприятие от сущности Вселенной — см. цитату из рассказа "Патрон Доктора Фауста или Черное смещение" далее на стр. 111. Дьявол у романтиков — это метафора пустоты, небытия и одновременно символ переходящей в бунт тоски по жизни иной, нездешней; то есть — чувствуется чел-овеческая неполноценность, но нет сил от нее оторваться…