На следующий день я не взял в рот ни одной сигареты.
Мой Рубиновый Ангел! Вот так я и привязал тебя к себе, вот так я и привязал тебя к этому миру, любимая! Пока я здесь живу… Как, собственно, привязаны все Святые в этом пронизывающем Дух и Материю Мире – нашими бедами и надеждами…
Так вот о книге… Она будет написана. И, в принципе, наверное, на этом в дальнейшем можно было бы и закончить… Закончить все… здесь… ан!.. знаю, милая! Ведь при тебе все создавалось, нет! – рождалось… Эти проекты… Они должны появиться на свет. Ведь ты была и первым моим слушателем и читателем, и первым добрым критиком, ты, ты, ты… не уйду… – все, как скажешь, любимая…
Как же мне трудно без тебя…
Ты мне наказала писать… Да нет! Пожалуй, вернее будет сказать, я вместе с тобой, или благодаря тебе почувствовал эту необходимость… Потому-то и обозначено на обложке – "книга, написанная мной и моим ангелом". Я есть – форма, ты – содержание… "Tak, to prawda…"
А КСТАТИ –
ты приняла мою некую причастность к этой национальности. Именно приняла, потому что хотя и имела польскую фамилию, принадлежностью к естественному, отдельному и уникальному пласту, который отведен каждой нации в этом мире, считала нечто большее, чем просто фамилия… Хотя, ведь ты нас сделала католиками по вероисповеданию, сказав однажды, побывав на католической мессе: "Я хочу сюда…"! После того, как с алтаря прозвучало: "Мир Господа нашего да пребудет всегда с вами… Приветствуйте друг друга с миром и любовью…" И потянулись в зале глаза и улыбки от одного к другому и от всех к каждому, и руки… Мне сейчас кажется, что возможно именно тогда ты почувствовала некие вибрации, какую-то энергию своей высокой принадлежности к Миру в этом мире. Вот и все – как просто!.. А какие проблемы были у меня, когда моя милая мамочка сказала мне: «…Как же так? Ведь мы же с тобой Там не встретимся…». Конечно же, тогда она еще не понимала по сути чего-то, хотя в ней и просыпалась настоящая вера!.. Ну, а я? Я давно уже чувствовал себя неким миротворцем, ощущавшим всю суть происходящих внутри нас – как бы Верующих людей, процессов – близких мирскому и зачастую – довольно чуждых истине… вере… Тогда я постарался мягко успокоить мамочку – мы с тобой христиане, мы с тобой во Христе, ну, или хотя бы возле Него, так как же мы можем не встретиться…
Что же касается нашего с тобой вероисповедания, милая, то ему давно уже было чуждо мирское разделение Церкви Христовой… Ну, да ладно… – вот уж где уместно известное – "Бог им судья…"
У нас был очень суровый Настоятель – отец Кшыштоф. Нашу веру он испытывал очень долго, не подпуская к статусу – католики, пока мы не повенчались в храме, поднятом из руин им самим. Но! У меня сложилось впечатление, что у отца Кшыштофа было к нам какое-то особое отношение, потому и состоялись, по всей видимости, эти временные "оковы" для нас. Тогда же однажды мне удалось буквально на мгновения как бы сбросить оковы и с него, оковы должностной необходимости – нет, я имею в виду не обязанности должностного лица, а именно это очень тяжелое понятие и бремя – "должен…". Просто я ему рассказал случаи, произошедшие со мной в Церкви. В моей повести "Вирус ненависти" об этом рассказывает священник, как о событиях, случившихся с ним самим. Недолго думая, вставим этот отрывок сюда:
– Однажды я стоял в жуткой душевной тоске в Церкви и почувствовал,как кто-то ощутимо-реально погладил меня по голове… Я стал чаще ходить в Церковь. Другим толчком послужил случай, когда я стоял перед иконой Николая Чудотворца, и что-то такое мощное на меня нахлынуло, что я не мог оторваться от Его глаз, наверное, не менее получаса. Я стоял и плакал – и слезы эти были такими благодатными – будто очищали мою душу. Мне кажется, что даже наши, часто, увы, беспардонные бабки свечницыни разу меня не потревожили. А однажды, я стоял в Церкви справа, недалеко от алтаря. Шла служба, но тогда я еще не до конца вникал в ее смысл и закрыл глаза, молясь о чем-то своем – и странным образом для меня ничто не изменилось – как будто я продолжал все видеть: и священника, который вел службу, и дьякона рядом с ним, и головы стоящих впереди прихожан. Только справа от меня, прямо перед иконой Иверской Божьей Матери – как будто открылся проход – я увидел свет от распахнувшейся за поворотом двери и услышал чьи-то голоса. Из прохода появился Он, за Ним шли люди в белом. Все было настолько реально, что я до сих пор помню каждую мелочь… Я помню, например то, что увидел тогда не привычную по иконам белую тогу, а несколько другое белоснежное одеяние и как деталь его – нечто похожее на спадающие складками шаровары, обвязанные вокруг ног – у щиколоток. Я очень хорошо это рассмотрел, потому, что в этот момент опустил глаза к его ногам. Он был бос – и надо было видеть красоту этих ног, когда Он шел. Он повернул лицо налево, ко мне, что-то говоря идущему за ним человеку, сделав при этом плавное движение рукой – и было в том столько изящества… Какая красивая рука… А само лицо – оно было просто чудесным в мягкой открытой улыбке… Кожа… – это была бархатная кожа младенца. А нежный румянец на щеках… Именно тогда я понял, почему за ним так шли люди. Это не только его удивительное Слово, но и сама внешность – столь чистая, прекрасная и… непорочная, что в своем вечном и таком неизбывном стремлении к внешней и внутренней чистоте и красоте, люди видели и чувствовали в Нем его Божественную Необыкновенность…
Читать дальше