– И вот, – говорит он, – увидел я его, до ранней еще обедни придя в церковь: Серафим сидел на правом клиросе на полу. И братии казалось каким-то странным чудачеством: почему не как все, почему уселся на полу? И так до всего было дело этому мирскому духу.
Когда преподобный Серафим удалился в пустыню, стали смущаться монахи мыслью: почему это он не ходит из своей пустыни причащаться в монастырь, хотя, как говорит описатель жизни, ни на минуту никто не сомневался, что он без вкушения Тела и Крови не оставался, т. к. кто-то, но тайно от других, приходил со Святыми Запасными Дарами и причащал преподобного. Но вот почему не так, как все, молится, почему не так, как все – подвизается, почему не ходит в монастырь причащаться из своей пустыни и затвора?
Собрали монастырский собор и постановили: предложить отцу Серафиму, чтобы он или ходил, буде здоров и крепок ногами по-прежнему, в обитель по воскресным и праздничным дням для Причащения, или же если ноги не служат, то навсегда бы перешел жить в монастырь из пустыни. Когда первый раз принесший ему пищу послушник передал это постановление, Серафим ничего не сказал. Тогда было приказано вторично передать его преподобному Серафиму. И тогда преподобный Серафим молча последовал за послушником, исполнив смиренно требование братии. Но он пришел в монастырь после пятнадцати лет пребывания в пустыни для того, чтобы уйти в затвор. Ему продолжали приносить Причастие в келью. Преподобный Серафим жаждал уединения в лесу и потому испросил разрешения у игумена, чтобы ему было позволено из затвора, по мере надобности, уходить в ближнюю пустынь. И опять начался ропот среди братии: в церковь не ходит причащаться, а в пустынь за две версты ходит. Дошло дело до епископа Тамбовского. Епископ прислал указ, чтобы преподобный Серафим ходил в Церковь для причащения Святых Таин. Ему говорили: ты всех учишь. Преподобный Серафим смиренно на это отвечал:
– Я следую учению Церкви, которая повелевает – не скрывай словес Божиих, но возвещай Его чудеса.
Другой осуждал: «Зачем он всех, кто к нему приходит, помазывает маслом из своей лампады?» Третий говорил: «Зачем ты в такое рубище одеваешься?» – И ему ответил преподобный Серафим:
«Иосаф царевич данную ему пустынником Варлаамом мантию считал выше и дороже царской багряницы».
Но это все было ничто по сравнению с теми нападениями, которые пришлось пережить преподобному Серафиму из-за Дивеевских сестер. Описатель жизни говорит: «Вражда не оставляет человека в покое до самого гроба, поэтому преподобный Серафим во многих возбуждал злобу и зависть. Слова осуждения сказал ему на этот раз игумен Нифонт. Преподобный смиренно поклонился в ноги, но строго сказал игумену, что не подобает ему делать такие замечания. Произвели обыск.
«Раз пришло нас семь сестер, – говорит сестрица Ксения Кузьминишна, – к батюшке, работали у него целый день, устали и остались ночевать в пустыни. Часу эдак в десятом увидела наша старшая из окна, что идут по дороге с тремя фонарями прямо к нам. Догадались мы, что это казначей Исаия, и поскорее навстречу, отперли мы дверь. Вошли они, не бранили ничего, оглядели нас, зорко и молча чего-то искали, и приказали нам тут же одеться и немедленно идти прочь».
Преподобный Серафим относился к этим нападкам, как и должен был относиться: с великим смирением, с великим терпением, но умел, когда это находил нужным, и дать надлежащее назидание. Не только так, как это сделал с Нифонтом, которому прямо сказал, что не надлежит ему делать таких замечаний, была и другая форма этих назиданий, она столь характерна для преподобного Серафима, что я позволю себе сделать большую выдержку, рассказав все это происшествие словами самой монахини Евпраксии, которая была действующим здесь лицом.
– То всем уже известно, – говорит монахиня Евпраксия, – как не любили саровцы за нас батюшку, даже гнали и преследовали его за нас постоянно, много, много делая ему огорчений и скорби. А он, родной наш, все переносил благодушно, даже смеялся и часто сам, зная это, шутил над нами.
И далее передает одну из таких «шуток» преподобного Серафима:
«Пришла я однажды, наложил он мне, по обыкновению, большую суму-ношу, так что насилу сам ее с гробика-то поднял и говорит:
– Во, неси, матушка, и прямо иди во святые ворота, никого не бойся.
Что это, думаю, батюшка-то, всегда бывало сам посылает меня мимо конного двора, задними воротами, а тут вдруг прямо на терпение да на скорбь святыми воротами посылает. А в ту пору в Сарове-то стояли солдаты и всегда у ворот были. Саровские игумен и казначей с братией больной скорбели на батюшку, что все дает де нам, и приказали солдатам-то всегда караулить да ловить нас, особенно же меня им указали.
Читать дальше