Дерзай, дщерь!

Но однажды, в ответ на просьбу М. С. дать почитать что-нибудь полезное, насмерть ее сразила: «хорошо бы «Сказку о рыбаке и рыбке»…

И так все женщины наперечет:

Наполовину – как бы Божьи твари,

Наполовину же – потемки, ад.

«Нет, без мужиков никак нельзя!», – отрезала С. Такой глубокомысленный вывод она сделала после пожара в дачном поселке, которого была свидетельницей и в определенном смысле участницей. – «О доме и речи не шло, чтобы спасать его, полыхнул как спичка в такую жару, но там остался дед! И все мы рыдали и ужасались, что он там внутри, и кричали, ну, Юлька за иконой сбегала, и мы с ней вокруг дома носились, Люська яйца пасхальные в огонь бросала… А мужики! Я, конечно, от волнения и слез ничего не воспринимала, но возмущалась, как они медлят, буквально еле двигаются, по ведерку воду носят! И вдруг смотрю – уже деда вываливают из окошка! Оказывается, они ведерками в этом пламени сплошном пролили коридорчик и кто-то смог туда нырнуть; понимаешь, вроде не сговаривались, но ведь каждый встал на своем месте, и по порядку, без шума… О, потом уже всплыла в памяти потрясающая деталь: наш сосед полковник пришел в перчатках, с топором и своим ведром! Знал заранее, с чем ходят на пожар, представляешь?!».

Нельзя не признать, что так действовать, по плану, ну там стратегия, тактика, мы не способны: эмоция удушливой волной мгновенно смывает крупицы здравого смысла и несет неведомо куда, ввергая в водоворот страсти и потопляя в ее ненасытной пучине; однако если не встретит преграды. Возможно, злоба Иезавели поддалась бы укрощению в самом начале, имей характер ее муж Ахаав; а сварливость Ксантиппы могла быть умерена, не будь Сократ так поглощен философией (или второй женой Мирто?), а жестокость Салтычихи или Кабанихи исцелилась бы одним равноценным противодействием. Ибо страсть наша в большинстве случаев разумно уравновешивается практичностью: потрепыхаться допустимо, но в меру, чтоб не пораниться, а подчинение сильнейшему достоинства не роняет и гармонии не нарушает.

Но когда преграды нет… У нас же если любовь, то безумная, если горе, то безысходное, если тоска, то безутешная, если смех, то безудержный; сплошной беспредел – или бес-предел? Почтенная мать троих детей от вполне благополучного венчанного брака вдруг вознамерилась всё бросить и устремиться за возлюбленным, которого, по миновании этой напасти, вспоминала с брезгливым недоумением: «как я могла? наваждение!».

НавОждение? Но ведь не без личного участия! Женщина любит поиграть с огнем, не корысти ради, а именно ради самой игры, интереса, шуточной борьбы, спектакля, где она в главной роли, ну там «мне нравится, что вы больны не мной». Что ж толку по окончании пьесы искать виноватых, обвинять обидчика, проклинать враждебный мир. Так бесцельно и глупо расходуются таланты, дарованные нам природой, так мы сами сталкиваем себя на тропу несчастных неудачниц, оплакивающих бездарно растраченную жизнь.

А пресловутая женская обида: «мой милый, что тебе я сделала?» – и с обрыва в омут, или под поезд; помнится, Анне Карениной всюду какой-то странный «мужик» мерещился; не лукавый ли гражданин [159]? К. на масленице подавилась рыбьей костью и попала в клинику Склифосовского, в палату с самоубийцами «неудачницами», искалечившими горло и пищевод уксусной или другой кислотой; все восемь в один шип, голос-то пропал, свидетельствовали, что слышали монотонный голос подстрекателя: «выпей, выпей, выпей»; некоторые на балконе стоять не могут: «прыгни, прыгни, прыгни».

Infirmior vaza, немощной сосуд – сказано не только об анатомических различиях; женщина, тесно связанная с природой из-за функции возрождения жизни, так же, как природа, беззащитна, она подвластна стихиям в ней самой и вне ее (о. А. Ельчанинов); приходится согласиться с язвительным замечанием одного женоненавистника о том, что в женщине мышление и чувствование составляют одно целое; воля, самоконтроль, рассудительность – для нас это скучные слова, обозначающие тяжкие вериги, настолько чужие, что их и примерять неинтересно.

Сильный пол умеет себя поберечь: отгородиться от депрессивной эмоции, переключившись на работу или спортивные упражнения, ну и полечиться испытанным способом, напившись до полусмерти: поутру все проблемы кажутся ничтожными в сравнении с похмельем. Мы же предпочитаем с мазохистским любострастием расковыривать свои раны, искать объяснений, пытаясь нащупать во тьме душевного хаоса потерянную опору и все глубже утопая в океане непростительной своей вины и неутолимой боли.