Нурдин Музаев - В долине Аргуна

— Благодарю. Мне в таком деле ваша помощь не нужна.

— Ты хитришь, Товсултан. Ты приехал совсем с другой целью…

— Кажется, ты хочешь сказать, что знаешь обо мне больше, чем я сам.

— В некотором смысле — да, — загадочно улыбнулся Бирка, снова наливая себе коньяк, а собеседнику вино. — В том смысле, что я могу тебе предсказать твое будущее. Оно целиком зависит от твоих отношений с нами.

— Я уже слышал твои предсказания, пророк-будильник.

Снова выпили, и Бирка отправил в пасть еще один кусок хлеба, в два слоя намазанный икрой, на этот раз наоборот, сперва — черной, потом — красной: Бирка экспериментировал.

— Ты хитришь, Товсултан, хитришь… Конечно, я не думаю, что ты приехал сюда с какими-то кляузами. Я уверен, ты не можешь опуститься до такой низости. Это было бы недостойно чеченца, позорно для почтенного отца семейства, для будущего ученого… Но все-таки — зачем тебе эти кляузы?

Казуев рассмеялся.

— Разве без тебя некому заниматься разоблачениями? Товсултан, ты же порядочный человек! Брось это недостойное дело. Не позорься. Или ты думаешь, что если у тебя не получилось там, то получится здесь? Рассчитываешь, что по твоей жалобе кого-нибудь повесят в Тийна-эвл? Дружище, не те времена. У нас же демократия! Конституция! Даже три — общесоюзная, Российской Федерации и нашей автономной республики. Три конституции — это три солнца!

Бирка скинул пиджак, стянул рубаху и обнажил свое тощее, волосатое и очень загорелое тело.

— Ты думаешь это обыкновенный загар? — он бил себя кулаками в грудь, по плечам и по спине. — Это я умело использую лучи всех трех конституций: грудь я подставляю одной, спину нежу в тепле второй, бока обогреваю сиянием третьей… И многие умеют так же загорать.

— Известна мне ваша теплолюбивая порода загоральщиков, — сказал Товсултан. — И не приведи бог, если кто-нибудь заслонит от вас хоть один лучик, — такой поднимете визг!..

— У нас же демократия! — словно не слыша собеседника продолжал Бирка. — Вот ты оставишь тут жалобу. Что дальше? Жалоба твоя может быть очень проста и наглядна, разобрать ее ничего не стоит, но, блюдя принципы и дух демократизма, столица страны не захочет ущемлять нрава республики, и Москва твою жалобу разбирать не станет, а перешлет в Грозный. В Грозном тоже очень хорошо понимают, что такое демократизм, и отправят жалобу в район. И в районе найдутся светлые головы, знающие, что с демократизмом шутки плохи — твоя жалоба окажется в сельсовете…

— Если так, то почему же ты тратишь столько красноречия, чтобы отговорить меня от жалобы?

— Дорогуша! — взмолился Бирка. — За родную республику обидно! За нее страдаю! Больно, когда ее светлое автономное имя пачкается какими-то кляузами…

Казуев не собирался никуда ни на кого жаловаться, поэтому ему не стоило большого труда сказать:

— Хорошо, Бирка. Ты меня убедил. Дай мне спички.

Бирка протянул зажигалку. Казуев достал из ящика письменного стола письмо жены и поднес его к вспыхнувшей зажигалке. Письмо загорелось.

— Это моя жалоба на Ханбекова, на тебя и на многих других, — письмо уже обжигало пальцы, и Казуев бросил его на поднос. — Сейчас оно сгорит дотла на твоих глазах.

— О! Это поступок, достойный чеченца! — Бирка торопливо собрал с подноса пепел, ссыпал его в бутылку с коньяком, взболтал и налил обоим из этой бутылки. — Выпьем за твое благородство!

— Коньяк, настоянный на жалобе? Это должно быть очень горько.

— Нет. Коньяк, настоянный на пепле жалобы. Это очень сладко.

Они чокнулись и выпили. Бирка продолжал экспериментировать, закусывая бутербродом, сделанным из ананаса и шпрот. Успех у Товсултана окрылил его, он решил идти дальше.

— Как я рад, что ты принял мое первое предложение!

— Первое? — Казуев свел брови. — Будет и второе?

Вместо ответа Бирка повернул рычажок приемника, и комнату заполнила мягкая элегическая мелодия.

— О, если бы души людей были так гармоничны, как эта музыка! — Бирка прикрыл свои мышиные глазки куриными веками. — Как легко и приятно текли бы наши дни…

— Так что же у тебя за второе предложение? — Казуев насторожился.

— Не догадываешься?

— Нет.

— Ну, конечно же, насчет твоей племянницы Саши.

Казуев встал и, чтобы сдержать свои чувства, подошел к окну. Внизу шумела Москва. Можно было разглядеть здания, в которых находились высшие органы народной власти, крупнейшие в мире центры науки, прославленные на всех континентах театры, богатейшие собрания художественных ценностей… А здесь, в номере, сейчас начнется нечто средневеково-дикое, несуразное, постыдное: этот человек с маленькой бараньей головой будет предлагать цену за девушку!