Кристофер Мур - Дурак

При нашем приближенье со стены донесся трубный глас. Оповестили, значит. Навстречу нам по мосту уже мчался, раскинув руки, Харчок.

— Карман, Карман, где же ты был? Друг мой! Друг!

С большим облегчением я убедился, что он жив. Мало того — этот простодушный медведь стащил меня с лошадки и сжал в объятьях так, что у меня дыханье сперло. Он танцевал и кружил со мной, а мои ноги болтались в воздухе, словно я был куклой.

— Хватит лизаться, Харчок, деревенщина ты эдакая. Все волосья мне с головы ощиплешь.

Я треснул обалдуя Куканом по спине, и он взвыл:

— Ай! Не надо драться, а? — Но все же выронил меня и присел на корточки, обхватив себя лапами, словно сам себя матерински голубил. А может, и впрямь голубил, поди разбери. Но тут на спине его я заметил буро-красные разводы и поднял рубаху посмотреть, в чем дело.

— Ох, паренек, что же с тобой было-то? — Голос мой осекся, из глаз запросились слезы, и я никак не мог набрать в грудь воздуху. Мускулистая плита спины моего подручного была почти без кожи — чья-то жестокая плеть методично и явно долго сдирала ее, а когда раны рубцевались, сдирала и рубцы.

— Я так ужасно по тебе скучал, — сказал Харчок.

— Ну да, я тоже, но откуда все эти шрамы?

— Лорд Эдмунд сказал, что я оскорбленье естеству и меня надо наказывать.

Эдмунд. Ублюдок.

Эдмунд. С Эдмундом придется разобраться — силы обратились супротив него, и я с трудом давил в себе желанье найти подлого изверга и воткнуть ему какой-нибудь свой кинжал между ребер. Однако план действовал — и у меня по-прежнему оставался кисет с двумя пылевиками, что мне дали ведьмы. Едва не подавившись, я проглотил гнев и повел Харчка в замок.

— Эгей, Карман? Ты ли это, парнишка? — Акцент валлийский. — А король с тобой ли?

Из-за колодок, установленных посреди дворика, выглядывала мужская голова. Волосы темные, длинные, все лицо закрывают. Я подошел и присел поглядеть, кто это.

— Кент? Зачем ты в сих ежовых ноговицах? [131]

— Зови меня Каем, — отвечал старый рыцарь. — Король приехал?

Бедняга даже головы поднять не мог.

— Ага, идет сюда. Свита коней расседлывает в городе. А как оказался ты в таких жестких подвязках [132]?

— Сцепился с этим блядиным сыном Освальдом. Превысил гнев мое благоразумье [133]. Корнуолл нашел, что поведение мое достойно такого наказанья [134]. Вечор и посадили.

— Харчок, тащи-ка ты воды нашему доброму рыцарю, — велел я. Великан порысил за ведром. Я обошел Кента сзади, легонько похлопал его по крупу.

— А знаешь, Кент… э-э, Кай, ты ведь очень привлекательный мужчина.

— Ты плут, Карман, и я тебе не дамся.

Я опять шлепнул его по заду. От штанов его поднялась пыль.

— Нет-нет-нет, мне и не надо. Это не моя епархия. А вот Харчок — он бы и ночь саму отымел, если б так темноты не боялся. Да и оборудован он, что твой бык, точно тебе говорю. Подозреваю, после мужеложства с Харчком твой стул струиться будет из тебя без помех недели две. Ужин будет вылетать, как вишневая косточка из колокола.

Харчок уже возвращался с деревянной бадьей и ковшиком.

— Нет! Стойте! — возопил Кент. — Мерзавчество! Насилие творится! Остановите этих извергов!

Со стен на нас уже поглядывала стража. Я зачерпнул воды из бадьи и плеснул весь ковш Кенту в лицо, чтобы успокоился. Тот поперхнулся, перестал орать, но забился в колодках.

— Полегче, добрый Кент, я тут с тобой в кошки-мышки играю. Мы тебя вытащим, как только объявится король. — И я подставил ковшик, чтобы рыцарь хорошенько напился.

Все выпив, он, переводя дух, спросил:

— Христовым гульфиком, Карман, зачем ты так со мной?

— Воплощение чистого зла, видать.

— Ну так прекрати. Тебе не к лицу.

— Примерка помогает, — молвил я.

Пару мгновений спустя из сторожки вышел Лир — его сопровождали Куран и еще один пожилой рыцарь.

— Кто смел так оскорбить тебя? — воскликнул король. — Кто смеет моих гонцов наказывать? Кто он? [135]

— Он и она, ваш зять и ваша дочь [136], — ответил Кент.

— Нет.

— Да.

— Нет, говорю.

— Да, говорю.

— Нет, нет, они б не сделали такого.

— Да вот же, сделали [137].

— Клянусь брадой Юпитера, что нет, — сказал Лир.

— Да. Клянусь чешуей на ногах Кардомона [138]и говорю — да, — сказал Кент.

— Клянусь размашистой крайней плотью Фрейи и говорю: на хер всё! — сказал Кукан.

И все посмотрели на куклу, самодовольно торчавшую на своей палочке.

— Я думал, мы клянемся тем, что на ум взбредает, — рекла кукла. — Но продолжайте.