Александр Моралевич - Фельетоны

И в Музее Стыда поместить вороха билетиков и программок, выбрасываемых где попало. Остовы ни в чем не повинных автомобилей, сожженных в экстазе болельщиками и фанатами. Курганы оторванных капюшонов, пуговиц, хлястиков и клочья бейсболок, клубный шарф болельщика "Локомотива", которым были удавлены два тиффози ЦСКА, россыпи выбитых зубов, как молочных, так и коренных. А в банках с формалином — откушенные уши, носы и даже несколько оторванных мошонок. Представить также пирамиды шкаликов и банок (отнюдь не из-под йогурта "Данон"), найденные на площадках и стадионах после спортивных баталий и выступлений вихлястой и визгливой саранчи. которую у нас титулуют рок-звездами. И, конечно, должна быть экспонирована продукция, выпускаемая заводами человеколюбивой жены московского мэра Батуриной, именно же — пластиковые сиденья для всяческих залов и стадионов. Сиденьем таким динамовский фанат может долбануть по башке спартаковского, и осколки разбившегося сиденья запакощивают всё по большому радиусу — но не разрушая в мозгу оппонента тех участков и центров, которые ориентируют шарахнутого голосовать только за "Единую Россию".

И в этом же всероссийском Музее Стыда надлежит экспонировать диараму кладбищ страны. Ну, понятно, Иммануил Кант — он немецкий, он не наш человек, он вне нашего — "любовь к отеческимс гробам". Так что в давние годы не вызвало у меня гражданского возмущения намалеванное российским квачом на могильной плите немца:

ТЕПЕРЬ ТЫ ПОНЯЛ, ЧТО МИР МАТЕРИАЛЕН!

Но ныне тысячи наших погостов, припорошенные презервативами, превращены в оскверненные места соитий. И, понятно, не вызывает особенной ярости и гражданского отторжения, когда самец, допустим, Свиридов, осуществив половой акт с марухой Кутеповой в оградке ухоженной могилы Исаака Шмоэлевича Левинсона или Зинэтулы Гайнановича Бекмурзаева — выражает свою национальную и конфессиональную к ним неприязнь учинением на надгробии кучи. Если бы! Но гражданин Свиридов гадит уже и на могильную плиту соплеменника и славянского единоверца профессора металлургии Орлова!

Здесь, сограждане, беда, видимо, в том. что в России исстари водилось чрезмерно много Владимиров, причем все они были отчаянными говорунами. (В нашем конкретном случае речь, понятно, не идет о Владимире Ленине и Владимире Путине.) Нет, речь у нас о каком-то их давнишнем руководящем предшественнике, то ли он Владимир-Красное Солнышко, то ли Владимир-Хмурое Утречко. Который возьми да и брякни, впоследствии вошедшее во все анналы:

"ВЕСЕЛИЕ РУСИ ЕСТЬ ПИТИ!"

Святая простота — если бы только пити. Тогда как непреходящее веселие Руси по сию пору есть пити, красти и, к сожалению, на необъятных просторах, причем не только России — срасти.

Швах, соотечественники, к чему ни обратись — все швах. Даже такая малость, как последняя воля умирающих — и с нею осечка. Все-то и она не исполняется. Ведь настаивал сырокопченый человек, что лежит в усыпальнице на Красной площади, чтобы упокоили его прах рядом с матушкой, — а отказали. И вместо соседства с матушкой скоро уж век обретается Ульянов-Ленин в обществе бесхозного контрольного старичка. И профессора порскают от контрольного старичка к вождю: ой, глядите, у контрольного кончик носа зацвел, заклюквился, как бы такая замшелость не случилась и у вождя!!

А ясное солнышко актриса Фаина Раневская? Ведь недвусмысленно распоряжалась она: на моей надгробной плите повелеваю учинить надпись:

УМЕРЛА ОТ ОМЕРЗЕНИЯ

Выполнили эту последнюю волю? Опять-таки нет.

Точно так десять лет назад от омерзения к тому, что происходит в стране и запродавшейся уже не единому большевизму, а сотням прощелыг прессе — я покинул журнал "Крокодил", где прослужил основную часть жизни. И как не покинуть, если лучший в мире отряд карикатуристов в полном составе с гадливостью отшатнулся от журнала, а прозу начали в нем варганить пара сексотов и пять партийных секретарей разных лет: Святский, Волянский, Клозетников, Флористов да еще какой-то коммунистический дьячок, ввиду полной бесталанности и неактивной подлости напрочь измылившийся из памяти. (Ах, незабвенный Лютер, который, встречая любого попа, приветствовал его не иначе как: "Здравствуйте, глист лоснящийся!")".

И вот Исаак Эммануилович Бабель и "Гедали", бессмертный его рассказ: "Вот передо мною базар и смерть базара. Убита жирная душа изобилия".

Точно так теперь: вот передо мною фельетон и вседержавная смерть фельетона. Скопылился самый многотрудный и благородный жанр. И пресекшийся голос его разукрупнил мозаику российских безгласий и помалкиваний в трехцветную тряпочку.