Александр Моралевич - Фельетоны

И клиент давится рюмочкой в отдалении, чтобы не уменьшить содержание дыхательного кислорода вокруг Надсхватского. И, глядя на хозяина и модерн паукова жилища, смекает клиент, что мало будет денег, лежащих в правом брючном кармане, а придется присовокупить и те деньги, что в правом пиджачном, а коли работы продлятся еще два часа, то придется пошарить и в левом пиджачном.

— А вы, — в это время завязывает беседу Паук, — по нефтяным делам служите? Легкие фракции, осадочные колонны?

— Вообще да, — мямлит клиент. — Но я не по бензинам, я по дизтопливу.

— А у меня, представьте, дизельный "мерседесик"!

"Влип! — тоскует клиент. — Теперь запросит солярки. Поди знай, что у него роскошь такая имеется".

Но просьбы насчет дизтоплива от Паука не следует. Напротив, он говорит:

— Будете у себя в министерстве, так передавайте Кольке привет. Ну, Николаю Степановичу. Я ему на "тойоту" электронное зажигание ставил и противоугонку через спутники связи.

— НИКОЛАЮ СТЕПАНОВИЧУ? — подбирает живот и на шаг отступает клиент, шевеля оторопело мозгой: вот это связи у человека, вот это связи! А я-то, дурак — дизтопливо! Надсхватский этот наверняка во всех сферах знает краеугольных людей!

Он этого престиж и стоимость работ полубога возносятся еще выше. И терзания раздирают клиента, что неведомы ему более западноевропейские и светские способы вручения денег, чем в белом конверте. Но — великий психолог! — Паук упрощает обстановку и выводит человека из тупика.

— Вот, — говорит он, — ваш аппарат, я ответствен за безупречность его работы, а пожертвования вносите сюда.

Да, великий, великий психолог. Пожертвования и гонорары от владельцев всей инотехники он собирает в антикварную кружку. Медная кружка прикована цепями к стене и по зеленому, в патине и окислах боку виднеется гравировка: "НА ХРАМЪ".

Кто только не вносил пожертвования в знаменитую кружку! И частные лица, и даже пожелавшие остаться неизвестными организации. Потому что и мощные организации покупают теперь тонкую инвалютную технику, а легально ремонтировать ее не могут, нет достаточных мастерских.

Поэтому:

— Ну что? — встречает научное руководство вернувшегося от Паука оператора. — Неужели наладил?

— Досконально! — в восторге верещит оператор. — Чертознай! Полубог!

И это значит, что в бездонной кружке "НА ХРАМЪ" осела еще одна славная сумма дензнаков, которые — что за глупости! — конечно же, не пойдут на оплату росписи колоколен и отливку колокола в двести пудов.

Владимир Владимирович (не Путин — Маяковский) весьма и весьма долгое время был беспросветно ясен. И лишь незадолго до собственного застреления позиции свои решительно пересмотрел и написал пронзительные строки:

Чтобы избежать собственноручного застреления (хотя беспросветная неясность повышает шансы застреления тебя другими людьми, что мне уже было явлено) — я смолоду был соткан из неясностей и заблуждений. Так, например, я считал и считаю, что правда — антропоморфична. То есть — создана по образу и подобию человеческому. У правды, как анатомически у человека, есть голова, торс, ноги и прочее. Правд много. Есть правды конфессиональные, национальные, отраслевые. Например, у чекистской правды — длинные руки. А чтобы умерить их длину — у населения руки коротки.

Антитеза правды, ложь — тоже антропоморфна. И недаром средь российских изустных мудростей есть такая: "У лжи — короткие ноги" Короткие, но очень выносливые, устойчивые и большеразмерные. Коммунистическая нога была обута в сапог семидесятого размера — по числу лет вышагивания поперек страны и человеческих судеб.

В соответствии с антропоморфностью — я всю жизнь старался заглядывать правде в глаза, упуская из вида остальное. Но, спохватившись, теперь затеял заглянуть отечественной правде в прямую кишку, обследовать российское заднепроходное отверстие и тот не всегда четко срабатывающий запирающий механизм, который называется сфинктер.

Теперь — о терминологии и национальных привязках.

Я со всей ответственностью могу заявить, что слух лесного индейца-тлинкита многожды обостренней, чем слух русского человека.

Обоняние нашего эвенка категорически острее, чем обоняние усредненного славянина.

Отбросим рассуждения об утонченных сомелье и дегустаторах: вкусовые ощущения рядового француза богаче вкусовых ощущений множественных русских, загубивших вкусовые пупырышки своих языков употреблением паленой осетинской водки, ликера-шасси, антиобледенителей, гомыры и ниитхинола (синюхи, жидкости для помыва окон).