Эдуард Тополь - Московский полет

– Объясните этому дураку, что у нас такие вещи так просто не делаются. Он должен был согласовать свое приглашение со мной, а я – с райкомом партии. А теперь я не знаю, как будет райком на это реагировать. И вообще – доверят ли они вам сопровождать стольких детей!

Я понял, что эта партийная сука уже решила похоронить всю поездку русских детей в США и нужно срочно спасать затею Роберта. Я поискал его глазами. Роберт стоял с чашкой чая у окна и, достав из футляра своей видеокамеры плоскую металлическую фляжку, добавлял из нее бренди в чай. По его совершенно расслабленной фигуре было видно, что бренди – это единственное, что ему сейчас нужно.

– This is the happiest day of my life [Это самый счастливый день в моей жизни]! – сказал он мне и протянул фляжку с бренди. – Наливай себе!

Я сказал негромко:

– Мне кажется, у тебя осложнения.

– Какие? – спросил он, одним глотком опорожняя стакан чая с бренди.

– Ты должен немедленно пригласить в Колорадо и эту директрису.

– Что??? – громко возмутился Роберт, разом обретая после бренди свой громовый голос. – Почему? Посмотри на нее! Она сидела на сцене, как кусок окаменелого дерьма!

– Не ори! Остынь! Если ты сейчас же не пригласишь ее, она сорвет тебе всю поездку. И ты никогда не увидишь свою Шурочку в Колорадо. – Он посмотрел мне в глаза сверху вниз.

– Поверь мне, я знаю эту страну, – сказал я.

Что мне нравится в американцах, это их гибкость и способность быстро принимать решения. А приняв решение, они уже не колеблются, а, в отличие от русских, тут же идут на дело.

– S-s-shit [Дрянь]! -сказал Роберт и пошел к директрисе, широко раскинув руки: – My dear! Golden girl! Didn't I tell you that you are supposed to lead delegation [Дорогая! Золотая! Разве я не сказал вам, что вы должны возглавить эту делегацию]?

– No, you did not [Нет, вы не сказали], – сухо заметила ему Шура.

– Oh, God [О, Боже]! – громовым голосом возмутился Роберт. – Я дурак, идиот! Я же собирался сказать это с самого начала! Скажи этой железнозубой девушке, что она будет руководителем вашей делегации!

– Что он говорит? – спросила директриса у Марии.

– Он говорит, что он идиот: забыл пригласить вас в эту поездку…

– Он так говорит? – подозрительно переспросила директриса.

– Да. Он говорит, что вы должны быть руководителем школьной делегации…

– Tell her she will be received by the Mayor of our city and our State Governot as well! – сказал ей Роберт.

– Он просит вас передать, – перевела Мария, – что в честь вашего приезда будет прием у мэра города и у губернатора штата Колорадо.

– Он так сказал? – опять спросила директриса, краснея с такой стремительностью, что косметика стала отлипать от ее пылающего лица. И губы распоизлись в невольной улыбке, обнажая шесть верхних золотых зубов.

– Да, Зоя Андреевна, – подтвердила Мария.

– Кхм!… – директриса безуспешно пыталась собрать свое лицо снова в строгую мину. – Я попробую уговорить райком… А кто этот седой скелет в пиджаке?

Мария посмотрела на меня, ее глаза сияли радужными протуберанцами хохота.

– Этот? – сказала она пренебрежительным тоном.– О, это какой-то американский писатель, член их делегации.

Роберт, поджав колени под подбородок, сидел впереди, рядом с Семеном, Моника – на коленях у Толстяка, занимавшего половину заднего сиденья, а я был вжат между Толстяком и доской, которая подпирала спинку водительского кресла. Но эта дикая теснота не мешала нам отчаянно хохотать, вспоминая золотозубую директрису и ее стремительное превращение из партийной эсэсовки в услужливо-кокетливую бабенку: на прощанье она даже поцеловала Роберта в обе щеки и настойчиво зазывала его к себе домой на ужин.

Теперь Роберт ожесточенно тер щеки, словно губная помада этой директрисы была такой же несмываемой, как и советские духи «Белая ночь»

– Скасси ему, ссто теперь он никуда не денется! Она трахнет его дассе в Колорадо! – сказал мне Толстяк. Я перевел.

– Oh, no! Never [О, нет! Никогда]! – завопил Роберт. – Я могу делать все, что вам угодно, но я не могу заниматься любовью с железнозубой женщиной!

– Скасси ему, ссто он много теряет. Советские учительницы самые е… в мире. А усс если она стала директором ссколы, то это вообссе экстра-класс!

Я перевел как мог, стараясь не смотреть на Монику. Потому что она как-то подозрительно ерзала на коленях Толстяка. Или мне это показалось из-за тряски на разбитом Алтуфьевском шоссе? Меня вообще изумляет стремительность, с которой толстые мужчины кадрят женщин. Похоже, Монике не мешало даже то, что Толстяк не говорил ни слова по-английски и что у него во рту не было видно ни одного зуба.