Эдуард Тополь - Московский полет

Тут я невольно перевел дух – я не знал этого Глотова. И почему-то мне стало чуть легче.

– А вы тоже «афганцы»? – спросил я у солдат, возвращая газету.

– Не все, но многие…

– Ну вот ты, например, – сказал я лейтенанту. – Ты был в Афганистане?

– Ну, был! – ответил он с вызовом.

– И награды имеешь?

– Ну, имею!

– Какие?

– Ну, «Красную Звезду», «Славу»!

– Ого! А почему «ну»? Это даже не медали, а ордена. Их дают за выполнение особых боевых операций, верно?

– Ну… – он не мог понять, куда я клоню.

– А за какие операции ты их получил?

– Это я не могу разглашать, – лейтенант замкнул лицо, его взгляд стал жестким, и я поразился такой быстрой перемене: только что это было лицо мальчишки – курносенькое, светлоглазое, веснушчатое. И вдруг стало жестким, взрослым, скуластым.

– О'кей, – сказал я. – Но если сейчас на Арбате начнется стихийный митинг, а вам прикажут его разогнать, вы будете выполнять это как боевую операцию?

– Мы солдаты, – коротко сказал он.

– Это я понимаю, я сам был солдатом, – сказал я. – Но все-таки нам интересно: есть разница, когда против врагов операция, а когда надо дубинками бить таких же, русских? Или нет разницы?

– Это провокационный вопрос, – сказал кто-то из солдат.

– Почему? – я сделал удивленное лицо. – Это нормальный вопрос. Вот сейчас вам по рации прикажут разогнать митинг. А если на этом митинге твоя мать? Или сестра? Может такое быть?

– Вы тут пропагандой не занимайтесь! – сказал лейтенант.

– Да я не занимаюсь, я спрашиваю. Что вы будете делать, если узнаете в толпе свою сестру или мать?

– А мы из Рязани, у нас в Москве никого нет! – засмеялся радист из машины. Два проснувшихся котенка сонно возились на его плече.

– Понял, – я повернулся к нему. – Значит, москвич, который служит в Рязани, может бить твою сестру дубинкой? Так?

– Все! Все! Интервью закончено! Выключите магнитофон! Идите отсюда! – приказал нам лейтенант и крикнул солдатам: – Разойдитесь! – и снова мне, уже угрожающе: – Вали, б…, отсюда!

– What happened? What happened [Что случилось? Что случилось]? – спрашивал Гораций, поняв по тону, что нас просто гонят вон.

– Nothing. Let's go! I'll tell you later. [Ничего. Пошли! Позже скажу]. Спасибо, лейтенант!

И я пошел за Горацием, унося в руке «Литературную газету» со статьей «Убийство журналиста».

– Мы ссивем, как в доме, у которого обвалились стены, – говорил Толстяк, беззубо произнося двойное «сс» вместо "ж", "ч" и "ш". – Стены рухнули, все квартиры продувает ветер, а мы продолжаем ссить, делая вид, ссто ниссего не слуссилось…

Я сидел со своими московскими друзьями-киношниками в маленьком кооперативном ресторанчике на Второй Брестской улице. За окнами был Дом кино. Там на каменных ступенях центрального входа стояла толпа с какими-то плакатами. Но я был так возбужден встречей со своими старыми друзьями, что даже не поинтересовался, по какому поводу там демонстрация. Ведь мы расстались одиннадцать лет назад, и тогда, в 78-м, в глухую пору брежневско-андроповского режима, казалось, что это расставание – навсегда. А когда через год советские войска вошли в Афганистан, я и мои московские друзья похоронили даже тайную надежду увидеть друг друга в этой жизни.

И вот они сидят передо мной! Толстяк, Семен, Петя, Эдуард, Мира и Михаил, который когда-то жил на Урале с женой Ларисой…

Мы поминутно трогаем друг друга за руки, за плечи, за колени, словно не можем поверить, что это не сон. Но, Господи, думаю я, как они постарели! Мужчины потеряли волосы и зубы, пережили инфаркты и разводы – черт возьми, ведь нам уже по пятьдесят! Пятьдесят!… А женщины располнели, и мне нужно сделать мысленное усилие, чтобы вычленить в их лицах и фигурах тех, прежних, молодых, с которыми мы когда-то голяком сигали из русской бани в обжигающий русский снег. Неужели это было со мной?

О чем мы говорим? Мы слышим друг друга и не слышим.

– Старик, мы очень изменились?

– Нет, для меня вы все те же…

– У нас теперь гласность – писси, ссто хоссесс, делай любое кино! Но никто не знает, ссто снимать. Все растерялись. Вссера я подписал на телевидении контракт на пятьдесят серий – «Ссто такое демократия». Но как это писать?…

– Ты же помнишь, как мы раньше работали: лишь бы пробить сквозь цензуру хоть пять процентов правды! И народ валил в кино! А теперь все читают газеты, там вся правда. А в кино им теперь подавай только секс – ничего больше! Вот Петя сделал фильм про валютную проститутку, на это народ валом идет!