Эдуард Тополь - Завтра в России

Еще бы – натуральный американец в роли советского комментатора! Даже калифорнийский акцент заработал на Горного, он придавал его самым твердокоммунистическим тирадам какой-то особый флер. А главное, в отличие от всех остальных русских, которые во время интервью внутренне принимали борцовскую стойку и каждый вопрос встречали как выпущенную по их Родине ракету, – в отличие от них Зиновий Горный, даже «засаживая сплошное фуфло», вел себя перед телекамерой с американской свободой и очень скоро стал главным толкачом горячевского деканта на американском телерынке. Ну, как же не ввести такого нужного еврея в круг самых приближенных?

– Однажды на моей лекции в Бостоне кто-то из зрителей сказал: «Я поверю в то, что у вас наступила свобода слова, только если Горячев проведет теледиспут с Солженицыным или с Буковским».

– И что вы ответили? – спросила стоящая возле Кольцова маленькая, с высокой грудью пшеничная блондинка с толстой косой, короной уложенной на затылке. Лариса не знала эту блондинку, как не знала и еще пять или шесть человек, стоящих здесь же. Кольцов, на правах члена Политбюро и Секретаря ЦК, совершенно беспардонно притащил с собой на пикник целую компанию неизвестных! Впрочем, одного из них, вот этого лупоглазого, Лариса где-то видела…

– Лариса Максимовна, – тут же повернулся к ней Кольцов и сверкнул очками: – Позвольте представить вам Партийный Трибунал. Прежде чем принять решение по делу Батурина, они хотят побеседовать с Михаилом Сергеевичем. Я сказал, что только вы можете им это устроить. Это Марат Ясногоров, председатель Трибунала, это Анна Ермолова, это космонавт Кадыр Омуркулов…

Так вот откуда я знаю этого лупоглазого, подумала Лариса. По видеозаписи первого заседания Трибунала, которую Миша столько раз смотрел в больнице. А Кольцов, значит, положил глаз на эту Ермолову и чтобы это не бросалось всем в глаза, вынужден таскать за собой весь состав Трибунала…

– Что же вы ответили в Бостоне тому Зрителю, Зиновий? – сказала Лариса Горному, сделав, вид, что пропустила мимо ушей просьбу Кольцова устроить Трибуналу аудиенцию с Горячевым.

Горный пожал плечами:

– Вы же знаете, Лариса Максимовна, я человек горячий. Я ему сказал, что мне, в принципе, плевать, во что он верит в своем Бостоне. Потому что наша жизнь – это не шоу для западных зрителей. А что касается Солженицына или Буковского, то, если им так уж хочется поговорить с Горячевым, они могут приехать в Москву и записаться к нему на прием. Я, сказал я, попрошу секретаршу Горячева «ту сквиз»… как это по-русски?… вдавить, просунуть их без очереди…

Все засмеялись, кроме Ясногорова. Глядя на Горного двоими выпуклыми эмалево-синими глазами, он сказал:

– Но все-таки вы ушли от прямого ответа…

Горный на секунду опустил взгляд, и щель его рта приняла известное теперь уже всему миру саркастическое выражение. В следующее мгновение он поднял глаза, сказал:

– Сразу видно, что вы Председатель Трибунала. Когда мы с Михаилом Сергеевичем были в Белом доме и я разговаривал с Эдвином Мизом…

Лариса вернулась к Юртову, словно что-то вспомнив. Этот Горный может часами держать внимание публики, но даже если разговор зайдет об африканских львах или о пингвинах Антарктиды, все равно все кончится тем же: «а я ему ответил». Впрочем, такие трепачи как раз и нужны на пикниках, и за эту часть палубы можно быть спокойной. За исключением Юртова… Она взяла Юртова под руку и отвела в сторону.

– Вадим, я никогда не видела вас с водкой. Что случилось? – теперь она крепко держала Юртова под руку и одновременно раскланялась с проходившим мимо теледиктором Кирилловым.

Юртов снял очки, потер красные веки и вдруг посмотрел на нее своими близорукими глазами, которые она никогда не видела вот так, без очков. От этого они вдруг показались ей маленькими и беспомощными.

– Я хочу в эмиграцию, Лариса…

– Что-о-о?! – она заставила себя улыбнуться, хотя тон, каким Юртов это сказал, был совершенно нешутливый. И даже в том, что он впервые за все годы их знакомства назвал ее не по имени-отчеству, а просто Ларисой, тоже было что-то тревожное. – Вы что – ревнуете Дашу?

– Если бы!… – проговорил он с тоской, глядя на гигантский телеэкран. И вдруг повернулся к Горячевой: – Мне страшно, Лариса. Мне кажется… мы проваливаемся сквозь лед, сквозь стекло… Кто придумал эту м… демонстрацию?

– Вадим, как вы выражаетесь?! – разозлилась она. В конце концов, даже его слава не дает ему права хамить ей, Горячевой!