Эдуард Тополь - Завтра в России

– А кем вы хотите быть? – спросил он.

Митрохин перебросил ногу через поваленное дерево, оседлал его напротив Стрижа и, снова загоняя желтые патроны в стальной рожок обоймы, сказал жестко, категорично:

– Мои условия. Первое: вся ваша сибирская мафия остается дома, на своих местах, никаких продвижений в Москву. Второе. Никакие ваши болтуны-идеологи из «Памяти» и «Патриотов России» нам не нужны, мы с вами сами будем идеологи. Кстати, именно поэтому ни вы и никто из ваших «патриотов» не получили приказа голосовать на съезде против Горячева, я этого не допустил. Третье: номинально Горячев останется главой государства… – и, предупреждая протестующий знак Стрижа, Митрохин чуть приподнял руку с пистолетом: – Подождите! Дело не в том, что я ему морально обязан своей карьерой. Это херня. А дело в том, что… Еще пару недель назад, до покушения, ваш план был бы беспроигрышный – на сто процентов! Потому что до покушения к Горячеву относились, как к Хрущеву в конце его «славного десятилетия». Но после покушения…

Вы знаете, сколько людей записалось на демонстрацию по всей стране?

Стриж не знал. В Свердловске добровольцев было сто семнадцать тысяч, а сколько их по всей стране…

– Двадцать два миллиона! – сказал Митрохин. – Это невероятно! Мы не можем их всех посадить за одну ночь! И даже за месяц! Да, партийный аппарат за вас, я знаю. «Патриоты России»! Даже американцы уже знают, что восемьдесят процентов партии против Горячева. Но разве партия пойдет воевать с народом? Вот я дам вам пистолет. Вы пойдете стрелять в двадцать миллионов! Нет, вы не будете стрелять даже в евреев. Вы хотите, чтобы это сделали мы, КГБ и армия, ну и «Память». Вы нам списки приготовили, спасибо… – Митрохин насмешливо улыбнулся.

– Двадцать два миллиона – это десять, максимум – пятнадцать процентов взрослого населения, – сказал Стриж, пользуясь паузой. – А остальные, следовательно, за на…

– Ловко повернуто, хотя и неточно, – усмехнулся Митрохин, но в следующий миг его лицо стало опять серьезным: – Впрочем, потому я вас и встретил. Но имейте в виду: двадцать два миллиона – это тоже не кот чихнул! Так вот: мы можем осуществить все, что вы задумали. Мы устроим битье окон в горкомах партии по всей стране и создадим видимость реальной угрозы существованию советской власти. Но все остальное: аресты всех главарей перестройки и полное восстановление партийной власти в стране – это должно быть сделано самим Горячевым. Точнее – от его имени. Только тогда страна это стерпит и не начнутся гражданская война и анархия. Конечно, мы сменим все Политбюро, чтобы изолировать Горячева, но на пенсию мы отправим его только через год, а то и через два, когда все в стране уляжется и станет на свое место…

– И?… – спросил Стриж. В рассуждениях Митрохина было здравое зерно, так чего ж тут спорить…

– Вы хотите сказать: кто же все-таки будет вместо Горячева? Я или вы?

Стриж молчал. Конечно, весь разговор был именно об этом, остальное – детали.

– Хотите вместе? – Спросил Митрохин. – Коллегиально? Стриж молчал. Этот Митрохин сегодня предал своего „крестного отца", а завтра… Впрочем, до завтра еще нужно дожить. А пока Стриж нужен Митрохину для отмазки от партаппарата, чтобы все, что он задумал, не выглядело банальным гэбэшным путчем. Стриж – это ставленник партии, а рядом с ним может пройти сейчас в дамки сам Митрохин. Чтобы потом, через год-два…

– Решайте! – нетерпеливо сказал Митрохин, сунув в карман «трофейный» пистолет.

Стриж поднял на него глаза:

– Разве у меня есть выбор?

Сопровождаемый десятками празднично украшенных парусных яхт и лодок, огромный речной лайнер «Кутузов» медленно двигался на север по каналу имени Москвы, вдоль берегов, испещренных алыми флагами, плакатами и портретами Горячева.

Восьмиметровые японские телеэкраны, установленные на всех трех палубах «Кутузова», показывали демонстрацию трудящихся в Москве. Люди несли увитые красным лентами портреты Горячева, плакаты с надписями: «Крепкого здоровья!», «Долой бату-ринцев!», «Живи сто лет!» – и рекламу своих больших и малых бизнесов: «Автосервис» за тебя, Сергеич!". «Автосервис» катил на открытом «КРАЗе» гигантский портрет Горячева, а сквозь музыку эстрадных и духовых оркестров пробивалась восторженная скороговорка телевизионных комментаторов: