Бернар Кирини - Необычайная коллекция

Гулд помолчал; ему оставалось рассказать мне, как он познакомился с Герардом.

«О дальнейшем, я думаю, вы догадываетесь: у меня был экземпляр “Логова гнили”, и Герарду это стало известно. Каким образом книга попала в мою библиотеку, я не помню, как он об этом прознал, понятия не имею. Так или иначе, все тот же бес обуял его снова, и он написал мне, предложив продать ему книгу, причем за вполне достойную цену, — всякий разумный человек тут же согласился бы. Но вы же знаете меня: я не стал спешить. Я не ответил на письмо, предчувствуя, что оно сулит интересное развитие событий. Через месяц он написал мне снова, потом еще раз и еще, всякий раз повышая цену. На четвертое письмо я ответил отказом. Неделю спустя он явился ко мне, специально приехав из Голландии, чтобы попытаться выцарапать у меня мой экземпляр. Я отказал и в этот раз, и в следующий, потом и в третий, и в четвертый — визитов было много, были и еще письма, и телефонные звонки, и телеграммы. Упорство Герарда невольно вызывало восхищение. Конечно, порой, огорченный, он оставлял меня в покое, но потом снова шел на приступ. Даже полгода не получая от него вестей, я точно знал, что скоро он позвонит мне и удвоит цену. Он даже пытался обокрасть меня: однажды я нашел дверь взломанной, а книги разбросанными по полу. Он со своими людьми перерыл мою библиотеку, не зная, что книги у меня хранятся в разных местах и “Логово гнили” находится по другому адресу».

Гулд задумчиво смотрел на могилу человека, которого он мог бы осчастливить, всего-навсего уступив ему книгу. «Вы так и не поддались на его уговоры?» — спросил я. «Нет. Нет и нет. Я отказал ему по двум причинам. Во-первых, “Логово гнили” стало первым томом в новой секции моей библиотеки, “секции отказников”, где собраны произведения, от которых отреклись их авторы, — это очень интересно, я вам ее покажу. Книга Герарда, мой первый экземпляр, имела поэтому для меня особую ценность, — которой, впрочем, не утратила и потом, когда я приобрел другие, составившие ей конкуренцию; она остается жемчужиной моей коллекции, ибо редко писатели столь энергично отвергали написанное ими, и еще реже заходили так далеко, что уничтожали свои книги. Так что, думаю, вы поняли, как нелегко мне было бы расстаться с моим экземпляром, хотя, признаться, над предложениями Герарда мне случалось задумываться, — вы же знаете, что я небескорыстен».

Кашлянув, он продолжил:

«Что касается второй причины, тут дело не во мне, а в самом Герарде: я подначивал в нем писательство. Отказываясь продать “Логово гнили”, я держал его в напряжении, и это чувство неудовлетворенности побуждало его продолжать писать. Найти и уничтожить все на свете экземпляры “Логова гнили” — это стало для него движущей силой и принципом его жизни художника; не преуспев в этом, он не знал покоя, мучился — а стало быть, мог писать и писал. Встреча с Анной на время отвлекла Герарда от его идефикс, и он был готов, уехав с ней, оставить литературу. Узнав, что у меня есть “Логово гнили”, он вновь загорелся тем же пламенем, понимаете? Уступи я ему мой экземпляр, иссяк бы источник его творчества, и больше он не написал бы ни строчки. Так что могу смело утверждать: благодаря мне сохранился, по крайней мере, один писатель, который мог бы угаснуть».

Я открыл было рот, но Гулд не дал мне вставить слова.

«Знаю, знаю, что вы хотите сказать: кто докажет, что Герард не продолжал бы писать? Это верно: я полагаюсь лишь на свою интуицию. Но все же кое-что подтверждает ход моей мысли. Если сравнить творчество Герарда двух периодов — того времени, когда он мирно жил со своей женой в Голландии, и после, когда ему стало известно, что у меня есть “Логово гнили”, с одной стороны, мы видим небольшие текстики, старательно сработанные, но малоинтересные, с другой — вещи уровнем выше, талантливые и чуточку безумные, причудливые стихи, барочные новеллы, написанные единым духом, нацарапанные так, словно дом горел. Так что скажите: стоило отдавать ему книгу, чтобы он писал мало и плохо? Или оставить ее у себя, чтобы писал он много и замечательно? Вот так! Я, быть может, лишил Герарда спокойных радостей семейного очага (у них с Анной родилось трое детей), зато, думаю, я подтолкнул его, помимо его воли, к писательству. Вряд ли он стал бы писателем, не будь у него этого, так сказать, “камешка в ботинке”; так вот, камешек этот — мой отказ, и теперь я горжусь тем, что способствовал продолжению его творчества. Иные осудят меня за эту противоестественную власть над его жизнью и за вмешательство в материи, меня не касающиеся. Но скажите, был ли у меня выбор, если знать мои принципы, — а насколько мне известно, они и ваши тоже?»