Бернар Кирини - Необычайная коллекция

По тем же причинам рвут на себе волосы нотариусы: зачастую при открытии наследства пятьдесят, а то и сто наследников являются из ниоткуда и требуют свою долю. Поскольку никто уже не может отличить истинных претендентов от фальшивых, ибо все носят разные имена, юристы принимают Соломоново решение, доверяясь чутью. Преимущество в том, что будущие покойники знают все заранее и предпочитают растратить свое состояние, чем оставить его невесть кому. Для экономики это большая выгода.

Когда их профессия окончательно отомрет, все эти нотариусы и специалисты по генеалогии, надо полагать, переквалифицируются в «ономастический совет» — этот вид деятельности сейчас процветает. Всевозможные специализированные агентства подбирают своим клиентам имена на заказ: предложив пройти несколько психологических тестов и заполнить анкету, вам самым серьезным образом сообщают, что ирландское имя и двойная русская фамилия лучше всего отразят вашу личность; и агентство тут же придумает для вас это идеальное имя — как дизайнер убранство для дома. Я с интересом прослушал интервью на эту тему, которое давал на днях по телевидению знаменитый философ, поддерживавший реформу с самого начала: «Того, что еще вчера у нас было наиболее личного, нашего имени, нам сегодня уже недостаточно, и требуется другое, которое бы лучше нам подошло. Наша самооценка более не зависит от имени, наоборот, мы выбираем имя, исходя из нашего представления о себе. На мой взгляд, это замечательно». Ведущий поблагодарил его за блестящее выступление, но, когда хотел произнести название его нового труда, повисло тягостное молчание: бедняга журналист, ерзавший на стуле, бросая на своего гостя умоляющие взгляды, попросту забыл его нынешнее имя, настолько часто тот брал себе новые. К счастью, пошли титры, положив конец его мучению, а заодно избавив философа от необходимости признаться в том, что он столько раз за последние месяцы менял имя, что и сам не помнил, как его звали в тот вечер.

Ороме поражает приезжих своей обветшалостью, змеящимися трещинами на стенах покосившихся домов, осыпающейся черепицей, худыми крышами, разбитыми дорогами и растущими повсюду сорняками. Весь город, кажется, охвачен разрухой, все здесь трескается и рассыпается в пыль. Общественные здания — самые ветхие, например, у полицейского комиссариата обрушились оба крыла; частные дома немногим лучше, и перед развалинами своих жилищ, кое-как подпертыми стальными брусьями, оставшиеся без крова жители курам на смех поставили палатки, в которых перебиваются в ожидании Бог весть чего. А между тем Ороме — город не бедный, отнюдь; по местным меркам он даже богат, залежи цинка обеспечивают ему процветание. Большинство людей едят досыта, а если и есть живущие за чертой бедности, то их куда меньше, чем в других местах. Почему же город пребывает в столь плачевном состоянии?

На этот вопрос, который задавали им тысячу раз, жители отвечают нелюбезно, пожимая плечами с надменной, почти презрительной миной. Фаталисты до мозга костей, они не представляют, что можно воспринимать это иначе: все они убеждены, что город скоро исчезнет с лица земли и ничего тут не поделаешь. Они наблюдают за его постепенным упадком так спокойно и безропотно, что диву даешься. В Ороме отстраивать или чинить что-либо бессмысленно, а препятствовать постоянному разрушению и вовсе нелепо, абсурдно, почти общественно опасно. К чему укреплять стену, если в один прекрасный день она все равно обвалится? Зачем восстанавливать рухнувший дом? Разве сеют семя в бесплодной почве? Вот как думают в Ороме. Города рождаются, живут и умирают, как люди и животные; когда они совсем состарятся, спасти их нет возможности, равно как и желания: надо предоставить свершиться неизбежному без сожалений. Такова глубокая философия этого уникального города, единственного в мире, который медленно и безропотно умирает.

«Ороме поначалу напомнил мне американские города-грибы времен золотой лихорадки, — рассказывает Гулд, — эти городишки возникали на пустом месте в считанные дни и столь же быстро бросались на произвол судьбы. Но на этом сравнение и заканчивается. Города-грибы умирали, потому что их жители уходили, привлеченные слухами о более крупных самородках, взбудораженные открытием новых месторождений. В Ороме, однако, люди живут: сидят и смотрят, как гибнет город, абсолютно ничего не делая. Я видел трехэтажный дом, который рушился на глазах, трещины были так широки, что впору просунуть руку; он грозил, рухнув, увлечь за собой и соседнее здание, более целое. И что же, вы думаете, делали его жители? Ничего! Ничегошеньки. Даже не пытались спасти свой кров, пока не поздно. Они просто вышли на улицу с чемоданами и стояли кружком, как в театре. Когда развалюха рухнула окончательно, обрушив заодно и их дом, они поглазели на это зрелище, кашляя от пыли, а потом отыскали в обломках кое-какие личные вещи. После этого они разбили лагерь прямо на развалинах и продолжали жить, как ни в чем не бывало.