Ирен Немировски - Вино одиночества

— Дорогая, дорогая, моя дорогая Элен, приходи, приходи, сжалься надо мной...

Вдруг он умолкал и вешал трубку; короткий гудок обрывал их разговор. Элен думала с обидой и болью в сердце:

«Она только что пришла к нему. Вот она звонит в дверь, он открывает и... но нет, я же не ревную! Это она должна ревновать! Мне нужно праздновать победу... Я этого хотела... Все из-за меня... Ты этого хотел, Жорж Данден [21] Цитата из пьесы Мольера «Жорж Данден, или Одураченный муж». , — сквозь слезы повторяла она, от стыда пытаясь посмеяться над своей печалью. — Что я наделала? Господи, где набраться мужества, чтобы преодолеть себя и простить, забыть, оставить все на суд Божий?..»

Едва она ложилась и засыпала умиротворяющим сладким сном, который пробуждал вычеркнутые из памяти радостные и невинные воспоминания детства, как снова звонил телефон, заставляя встать и слушать нежный коварный голос:

— Элен, Элен, я так хочу услышать твой голос... Я не смогу уснуть, пока не услышу его... Скажи мне лишь слово, одно слово, дай обещание, даже если не выполнишь его, скажи, что однажды полюбишь меня... Берегись, я тебе еще устрою, — вдруг кричал он от внезапной вспышки слепой ярости, — я готов убить тебя!

Она пожала плечами:

— Какой вы еще ребенок...

— Тогда брось меня! — в отчаянии воскликнул он. — Зачем ты все время вертелась вокруг меня? Ты всего лишь безмозглая девчонка, врунишка и вертихвостка! Я не люблю тебя, я смеюсь над тобой, я... Нет, Элен, не уходи, прости меня, я умоляю, приди лишь один раз... Когда я прикасаюсь губами к твоей свежей гладкой щеке, я схожу с ума... Элен... Моя дорогая, дорогая, дорогая...

Элен услышала, как под ее окнами стукнули ворота. Она прошептала:

— Оставьте меня сейчас же, оставьте... Я не могу говорить...

Что-то похожее на стыд мешало ей сказать: «Моя мать вернулась...»

Он без труда догадался, в чем дело, и обрадовался, что хоть на мгновение, но оказался сильнее, заставил ее испугаться:

— Прекрасно! Если ты не дашь мне твердое обещание, что встретишься со мной завтра, я буду звонить всю ночь, пока твоя мать не услышит! Не заставляй меня идти на крайность, Элен, ты меня еще не знаешь! Я укрощал и не таких, как ты!

— Те любили вас.

— Прекрасно... Я буду звонить всю ночь, ты слышишь?.. Твои родители обо всем узнают. Элен!.. Отец все узнает, ты поняла? Все. О прошлом и настоящем... Да, это гадко, но ты сама вынуждаешь меня так поступать! Послушай, одно обещание! Всего один лишь раз! Я люблю тебя! Сжалься же надо мной!

Элен услышала над собой шаги матери, затем открылась дверь комнаты Кароля. Она прошептала:

— Обещаю.

В один из дождливых дней они бесцельно катались на автомобиле по Булонскому лесу, радуясь, что им удалось сбежать и они никого не встретят на этих пустынных, мокрых аллеях. Стояла осень; было слышно, как по окнам бьют тяжелые капли холодного, неугомонного октябрьского дождя. Время от времени шофер останавливался и вопросительно смотрел на Макса, пожимая плечами. Макс нетерпеливо стучал по окну со словами:

— Езжайте дальше. Езжайте куда угодно.

Автомобиль снова трогался, порой увязая в грязи аллей, предназначенных для верховой езды. Вскоре они переехали Сену и оказались за городом; через открытые окна проникал горький свежий запах. Словно в каком-то кошмаре Элен смотрела на сидящего рядом с ней мужчину, который говорил с ней сквозь слезы. Он внушал ей жалость и неприязнь одновременно.

— Элен, ты должна понять меня... Я больше не могу так жить. Мы никогда не говорили о ней , — сказал он, не называя имени своей любовницы. — То, что я делаю, — омерзительно... Нам лучше поговорить откровенно раз и навсегда, чтобы покончить с этим... Ты... ты ведь уже давно знаешь о нашей связи, не так ли?

— Ах Господи, — сказала она, пожимая плечами, — вам же не приходило в голову, что даже ребенку надо быть либо слепым, либо слабоумным, чтобы не догадаться.

— Ты веришь, что в таких случаях думают о детях? — воскликнул он, и Элен вновь увидела усталое, презрительное выражение на его лице; она почувствовала, как в сердце всколыхнулась былая ненависть.

— Я прекрасно знаю, что о детях никогда не думают... — прошептала она.

— Но разве об этом речь? Сейчас речь о тебе, женщине, которую я люблю, и о другой женщине, которую я любил, искренне любил... Последние месяцы я живу в каком-то беспросветном кошмаре... Мне кажется, я начинаю приходить в себя. Теперь я понимаю, до какой степени был жалок, отвратителен... Точнее, я понимал и прежде, но ничего не мог с собой поделать, я тебя слишком крепко любил, я просто сошел с ума, — говорил он глухим голосом, — но я так больше не могу, я сделался противен сам себе...