Наталья Арбузова - Тонкая нить

На лето Виктор Энгельсович подался в радушный Торопец – подумать, как жить дальше. Работать под началом бывшей жены, узурпаторши, не представлялось возможным. Свиданье с отцом огорчило сына. Если тот, в Белых Столбах, почитай выздоровел – этот, торопецкий, основательно поехал с катушек. Месть – читалось на сумрачном челе старика. Последние новости, сообщенные Витей, подлили масла в огонь. Не радовала рыбалка, не утешала баня, не веселила гроза. Одно было любо – бежал через улицу враг, поверженный в прах. Другой, в обличье бесовки Альбины, глумился над сыном в Москве. Сидели недвижно в лодке, едва отгребя от берега. Кувшинки, чуть погруженные в воду, белели на отражениях туч. С неожиданной яростью старик расстрелял их галькою, припасённой в кармане. Постой, отец, у Альбины совсем не такое лицо. Она смугла, горбоноса. Оставь в покое цветы.

Сентябрь наступил – Виктор Энгельсович перевелся на другую кафедру, благо была родственная. Адаптация давалась трудно, и подчиненье тоже. Очень мучительной оказалась эта альтернативная жизнь – лучше б совсем ее не было. Не было треклятой вороны, никогда, о nevermore. Не было всех этих женщин и, прости Господи, детей. Сын в Павлово-Посаде вместе со своей girl-friend занят техническим обслуживаньем производства цветастых платков. Дочь в восторге от отчима, тратящего на красивую девочку уйму денег. Обоим не нужен отец с его нищенской профессорской зарплатой. Угодливость Вероники настолько сама собой разумеется, что становится гадко. Все движения ложны, все слова невпопад. Ненавижу ее покатые плечи, несчастное выраженье лица. Уйду, лишь только представится случай, унижу, как только смогу. Что-то опять живет рядом, необъяснимое, неуясненное. Это сын или ангел сидел у постели моей, когда я болел?

Надюшкина работодателя и друга зовут Серегой. Живут сейчас постоянно на Вандиной даче, покуда Ванда с мужем в Болгарии – ту жену Серегину побоку. Взяли и старика дядю Энгельса – он огородник лихой, а участок и дом у Ванды большущие. Там, в Торопце, Надежда Андревна ломается на хозяйстве одна. Серега и Энгельс Степаныч вдвоем заключили антимусульманский союз супротив Альбины Мулюкиной. Трошки ему рановато – идет девяносто девятый год, но такие они уж продвинутые. Сам Серега афганец, Энгельс режимник, у них в заначке оружие, все же на мокрое дело вряд ли они пойдут. Главное, сука Альбина, татарка проклятая, тут почти не бывает, поди ее, чурку, подкарауль. Яблочный Спас миновал, пока наконец приехала, ходит нарядная, черт ее подери. Встали вдвоем на крыльце – у Энгельса энергетика вроде подсела, тужатся оба. Серега шепчет: дави моджахедов… Энгельс: исламскую нечисть души! Но у Альбины всего только подвернулась нога. Сильная, гада, и не такая простая, как те, торопецкие… Жаль.

Тот, белостолбовский дедушка Энгельс, двора почти не метет. Саш ему помогает, а Саш силен в белой магии – раз, два, и готово. Сиди да лясы точи с Валентиной. Та тоже больше не вяжет – полно готовых вещей, и у Лизы есть деньги. Москва вся помешана на целительском даре юной Елизаветы – идут и идут косяком. В вольерах притихшие психи сидят, читают Вольтера. Не вяжут веников, но не сказать, что лыка не вяжут – смирны, хоть выпиши всех. У той, никологорской Лизы последнее было спокойное лето, скоро ей поступать в МГУ, на филфак. Она теперь пишет стихи и много молчит, наряды однако любит. Отчим ходит за ней по пятам – очень упорно ходит… зачем ей так страшно то, что другим легко. Ильдефонс готовит Лизу к приемным экзаменам. Ставит на дверь ее спальни невиданный зверский замок. Мамочка Соня в шоке: Лиза, мой друг, ты больна… что у тебя за мания… ты огорчаешь мать.

Виктор Энгельсович стесняется ездить к Надюшке с ее афганцем: о чем-то афганец знает, но политично молчит. Однако ноябрьская тоска выгнала его из-под перманентно трепетного бока Вероники Иванны. Как бестолковая птица, летящая осенью к северу, поехал он с Ярославского вокзала пустой электричкой в темень и дождь – машину уж прочно поставил в гараж. Редкими робкими огоньками перемежается зияющая пустота предместья. Редким усталым спутникам Виктора Энгельсовича лишь бы скорей доехать. Вагон шатает, подкатываются под ноги пустые бутылки, сталкиваясь друг с другом. Но не столкнутся уж люди, ищущие общенья, угрюмая сдержанность осени давно замкнула им слух. Если впилился в ноябрь – ложись на дно до весны. Отец давно спит, и Надюшка с афганцем кемарят. Виктору Энгельсовичу постелили в Вандиной спальне – сколько он тут околачивался двадцать семь лет назад. Утром Надюшка бежит отпирать магазин – чуть подморозило. Три мужика, словно три медведя, ворочаются на кухне, бледный утренний луч освещает помятые лица… Давайте-ка выпьем с утра. Выпили очень мало, в бушлатах пошли на крыльцо. Сморщенную рябину в саду воробьи клюют, калитка вся скособочилась, поправить ее пора… будет зимой волочиться по снегу. Глянь, там опять работают: Альбина кран пригнала, кладут какие-то плиты. Ну, зацепи за что-нибудь и развали коттедж! От тихих этих слов, сказанных Виктором Энгельсовичем в состоянии полного энергетического упадка, как раз все и содеялось. Попал в резонанс, с чем – можно только гадать. Как будто от взрыва, рухнул двухэтажный домище. Лишь на крюке висела лопнувшая панель, цементная пыль клубилась. Деревья кругом молчали, вороны взлетели мов с кладбища и разорались вовсю. Виктор Энгельсович почел за лучшее убраться в Москву, пока никто его кроме своих не видел. Отца забрал от греха, но не к своей недотепе, прямехонько на вокзал. Дело сделано, как – не важно. Встречай, Настасья Андревна, героя и рада-радехонька будь.