Наталья Арбузова - Тонкая нить

16

В Купавну, она тут поблизости. При одном о ней упоминании настало приветливое лето. Надо еще проехать Черное и платформу Заря – ракеты и ракеты, военный аэродром, заборы, военный городок. Снова вечереет, сигнальные огни зажигаются на вышках. Непривычное размышлять гарнизонное населенье мается нежданными невзгодами. А я уж и забыла, что Гоголь в нашей призрачной поездке не кто иной, как вергилий мой, и все показываю, демонстрирую ему адскую военную машину, десятилетьями разгонявшуюся всей своей инертной массой по рельсам в никуда.

Тут-то вылез махонький, чуть прихрамывающий, сильно смахивающий на Женю Прибылова с достославной улицы Тургенева тульский косой левша. В волосах, повыдранных еще при ученье, черт копейку искал. Поклонился господам, ахнул на богатыря, покосился на черта и отошел к Петрушке с Селифаном. Поговорил вежливо, мол откуда и куда, и сразу к делу. Посмотрел на неухоженные баллистические ракеты, да и говорит с сокрушеньем: «Храни Бог войны – они стрелять не годятся». После сих справедливых слов его возникает в вихре пыли почтовая тройка, нахлестываемая оголтелым ямщиком, в свою очередь нахлестываемым бравым донским казаком Платовым. Этот последний на всем скаку сгребает за шиворот легонького левшу, только мы его и видели. А Поток-богатырь сказал так: «Други мои, не тужите. Уж что когда попроще Иван Москвин во граде Туле склепал, так то всегда стрелять годится».

Вот мы и в третий раз в Купавне на улице Тургенева. В порядке исключенья мягкое небо орловщины плывет тонкими облачками над моим поместьем, исчисляющимся размерами одного палисадника. Я возделываю его, как маленький принц свою маленькую планету, и определение плюшкинского сада к нему давно уж не применимо. При нашем приближенье замки поспешно спадают с калитки и дверей моих. Мы входим в дом, поднимаемся по лестнице в беспечальную мою светелку, выходим на балкон, подхлестываемый мятущейся старой березой. Видим вдали военный аэродром, сигнальные огни и забор гарнизонного городка. Но Гоголь пристально глядит в другую сторону, на ветхую крышу и на трубу, что обмазывала я горячим варом с риском для жизни.

Из трубы нехотя поднимается Шуман, как некий дух, вызванный сильным магом. Шуман извивается подобно столбу дыма и, не в силах противиться повелительному взгляду, возносится над крышею. Упавшая водосточная труба в свою очередь поднимается в воздух. На лету поменяв очертанья и заблистав медью, она делает невообразимый кикс. Шуман седлает ее уже в свободном полете и отбывает по основному месту жительства, что возле редакции газеты «Красная звезда» – навсегда. Никто не потревожит более старческий сон Федоры, никто не взвоет больше ночью в моей печи, что мазала я с таким трудом – с трудом же найденной глиной. В довершение гоголевских благодеяний из теплого сумрака моего вишневого садочка, что для меня равноценен чеховскому вишневому саду, встает рослая фигура кузнеца Вакулы. В один миг он малюет на многострадальной печи моей дуже гарные цветы, после чего ударяет об пол смушковой шапкой и исчезает.

И вот мы в третий раз на берегу Бисерова озера. Магический круг замкнулся. Начался третий и последний наш вечер на хуторе близ Купавны. Опять прилетела внимательная сова, и блеск ее немигающих глаз да самосвеченье консервных банок были единственными неподвижными огоньками в эту блуждающую ночь. В облаке явился Серж де Дягилев и устроил нам в небе над Купавной русский сезон. Молодой месяц, омытый дождем, танцевал сольную партию, кордебалет звезд расходился вышивальным узором. А русалки прикинулись вилиссами и изобразили сцену из Жизели.

Гляжу, при лунном свете Поток-богатырь вышел с граблями. Зная, что на лугу этом особо густой травы ждать не приходится, спрашиваю его с улыбкой: «Что это ты, братец, затеял?» – «А вот, изволишь видеть, земли наши подгребаю обратно». Перекрестил лоб, да и пошел махать граблями, инда рубаха трещит. Сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок.

Тут вместо Алексея Константиныча Толстого в первый и последний раз явился нам Козьма Прутков. Важный, с демоническими бровями, с артистической шевелюрой и бородавкой на курносом русском носу, с многочисленными перстнями на перстах бюрократического склада, однако же в свободных воротничках и небрежно повязанном шейном платке, весь похожий на помесную собаку. Он сказал непререкаемым тоном: «Поощрение столь же необходимо великому писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза». Затем решительно вторгся в хоровод русалочий, с галантным поклоном изъял венок у одной из сих вилисс и, ничтоже сумняшеся, возложил эту призрачную награду на мою и без того не совсем здравую голову. Все завертелось вокруг меня световыми пятнами наподобие лазерного действа на Воробьевых горах в честь 850-летия Москвы. Вдруг все эти лучи собрались, как в беспокойном военном небе, и сконцентрировались на хороводе русалочьем.