Наталья Арбузова - Тонкая нить

Пустились мы в обратный путь, а навстречу нам теплушки с раскулаченными. Им мереть как мухам, будучи выброшенными без пропитанья и орудий крестьянского труда под зиму в голой степи. Даже Чичикова нет рядом скупить их христианские души, запропастился бог знает куда. И пропадает зря золотой генофонд русского крестьянства. Нет и Собакевича, некому сказать по ним похвальное слово, сто раз заслуженное этими богатырями и мастерами на все руки. И будут не помянуты, коли я не скажу.

Я всё говорила про себя бесконечную эту похвалу, как вдруг оказались мы во времени нашем, в 1998 году, серед разваливающейся пустой деревни, исход из которой осуществился сразу же после отмиранья советского крепостного права. Сколько видит глаз, березово-еловый лес наступает на заглохшее поле кудрявым ковром, и веселые грибы, коих некому собирать, пестреют меж молодых деревьев. От четырех улиц бывшей деревни остались четыре избы во чистом поле, разъехавшиеся и обрушившиеся. Печь с торчащей трубой гуляет на фоне вечернего полосатого билибинского неба, будто Иван-дурак в гости поехал. Ветер хлопает полусгнившими воротами. В крайней избе лежит, оскалив зубы, облезлая дохлая лиса – языческий дух убитой деревни.

В заброшенном колхозном коровнике выбитое стекло заткнуто гнилым пролежанным матрацем. Из земли торчат железки неизвестного назначенья – следы труднообъяснимой хозяйственной деятельности. Гоголь зябнет и молчит. Поток-богатырь ходит среди развалин и дивится: «Теперь-то не мертвых крестьян впору скупать, а мертвые деревни».

Если бывает безутешный сон, то этим сном тяжело забылась я в бричке. И вдруг стоим, сквозь сон голос произносит: «Дмитровское». Кругом ласковое орловское лето – Божья благодать. Я выхожу, не такая, как сейчас, а какой была бы, прожив жизнь значительно полегче. Мы в 1910 году. Весь последующий кошмар еще не произошел и кажется несбыточным. Тепло пахнут пшеницей дедовские черноземные поля, в деревне поют на голоса. Большой господский дом открывает светлые глаза – горничные вносят в гостиную керосиновые лампы с ирисами на шарообразных стеклах. Я прижимаюсь лицом к окну, как в «Синей птице», забыв и Гоголя, и черта.

В волшебном фонаре окна движутся подсвеченные лампами стройные фигуры – расстрелянный в 38-м году после года допросов дед, уездный предводитель дворянства, бабушка, умершая в оккупированном немцами Орле, и прекраснолицая молодежь – двое погибших в Белой армии, двое умерших в голодные годы смуты, двое ушедших с генералом Врангелем скитаться по Европе и там похороненных. Звучит рояль, прелестные голоса поют то, что знаю я с детства. Я запрашиваю небо, нельзя ли мне сейчас умереть и тоже войти в дом. Но взамен смерти моей рушится потолок гостиной. Бьются лампы с ирисами, огонь затевает свои половецкие пляски и пожирает дом на глазах моих, обугливая фигуры его обитателей, как в последний день Помпеи.

Я очнулась после страшного виденья на берегу знакомой мне только по фотографиям родной речки Сухой Орлицы. Петрушка с Селифаном неловко поддерживают меня за плечи, Поток-богатырь плещет мне в лицо водой из могучей горсти. Чувствительный Гоголь приметно огорчен. Поблизости прогуливается Алексей Константиныч Толстой, заложивши руки за спину, и говорит голосом задушевным, но без большой уверенности:

Утешься, не сетуй напрасно —

То время вернется опять.

Нет, не вернулось. Вот уж в Дмитровском на большой дедовой пахотной земле совхоз. Быстро, на удивленье быстро разрушается прекрасно заведенное дедом хозяйство. Сквозь волчцы и тернии продираемся мы к ветшающим постройкам дедовым, чтоб созерцать мерзость запустенья.

Ан глядь – порой веселой мая по лугу вертограда среди цветов гуляя, сам-друг идут два лада. Мы слушаем поучительную их беседу. «Но кто же люди эти, – воскликнула невеста – хотящие, как дети, чужое гадить место?» – «Им имена суть многи, мой ангел серебристый. Они ж и демагоги, они ж и анархисты». – «Поведай, шуток кроме, – спросила тут невеста, – им в сумасшедшем доме ужели нету места?» – «О свет ты мой желанный! Душа моя ты, лада! Уж очень им пространный построить дом бы надо». Алексей Константиныч Толстой слышал и старательно записал этот содержательный разговор, после чего медленно растаял в воздухе, причем борода исчезла несколько позднее всего остального.

Прочь, скорее прочь от поруганного родного пепелища! Из Дмитровского рукой подать до Орла, туда въезжаем мы в 20-х годах. А вот и мои осиротевшие кузины бегут в советскую школу, оборванные и стриженые. Поток-богатырь что-то ворчит в том духе, что де ведьмы хоть голы и босы, но по крайности есть у них косы. Мы пристраиваемся к окну класса в помещении бывшей гимназии. Гоголь сам некогда преподавал в Петербурге в пансионе для благородных девиц, сирот погибших русских офицеров. Того для и проявил он внимание к образованью кузин моих, находящихся в том же печальном положении. Как раз идет урок его же предмета – истории. Но не истории государства российского, а русского бунта, который не приведи бог видеть. Класс разбит на бригады, за бригаду отвечает урок один бригадир. Он читает на память чертово поминанье: Степан Разин, Иван Болотников, Емельян Пугачев. В соседнем классе идет урок по советской комплексной программе. Тема урока – утка. Дети одновременно учатся писать слово «утка» по-русски и по-немецки, рисовать утку, петь песню про нее и отвечать, в чем состоит ее практическое примененье. Какого предмета изучить не успеют – не беда, жизнь научит. Главное системный подход, tout comme chez nous.