Ирина Васюченко - Голубая акула

— Что у вас нет адреса Миллера.

— Нет-с, ничего подобного я не говорил! Вы осведомились, не знаю ли я, как сей адрес следует искать. Этого я действительно не знаю, уж не взыщите. Но сам-то адрес у меня есть… Видите? — Он помахал перед моим носом грязноватой бумажкой, проворно выхваченной из громоздящейся на письменном столе груды ей подобных. — А вы чуть было не ушли!

— Мое почтенье, господин Алтуфьев! — Златовласый граф с улыбкой стоял на пороге моей каморки. — Решил зайти попрощаться. Правила учтивости, осколок разбитого вдребезги…

— Вы уезжаете?

— Пора и честь знать.

Что ж. Хорошо делает. Муська обрадуется. Да и Ольга Адольфовна, верно, вздохнет с облегчением. Утомительный все-таки господин. И чего он притащился? О чем прикажете с ним толковать?

— Вы испачкались, — предупредил я, заметив на потертой шинели Муравьева грязное пятно.

— Ах да! — отвечал он небрежно. — Сегодня я был в Харькове, улаживал некоторые дела. Пришлось взять трамвай. — Забавно, он говорит о трамвае, как об извозчике. — Сходя с трамвая, я оступился и упал на мостовую.

Я счел необходимым выразить сочувствие:

— Наверное, ушиблись?

— О, не беспокойтесь, нисколько! Но вокруг было много прохожих. К счастью, я вовремя сообразил, что, если после этого злосчастного падения я просто встану и пойду, я буду смешон. Поэтому я достал из кармана газету, развернул ее и, лежа на мостовой, погрузился в чтение.

Я расхохотался. Приподняв брови с видом высокомерного недоумения, граф осведомился:

— Что с вами, господин Алтуфьев?

— Пардон. Это нервное. После контузии, знаете ли…

Он не внушал мне враждебности, но положительно ставил в тупик. Я совершенно не понимал, не чувствовал его. Улыбки, жесты, позы господина Муравьева говорили мне так же мало, как если бы он был представителем неведомой расы, чьи обычаи и чувства отличны от наших, а значение мимики столь же темно, как слова неведомого языка.

Коль скоро изучать сей язык мне было и незачем, и недосуг, я собирался выпроводить графа настолько скоро, насколько допускают правила приличия. Кстати, упоминание о контузии позволяет как нельзя естественнее перейти к жалобам на плохое самочувствие.

— Признаюсь вам, я сегодня вообще…

В дверь забарабанили так резко, что мы с Муравьевым оба вздрогнули. В ответ на мое «Прошу!» в комнату вихрем влетела багровая от гнева, вся пылающая Муська. Меня она не заметила — сейчас ей требовался Муравьев.

— Вы здесь! Прекрасно! Я только что нашла под столом это ! — С видом крайнего омерзения она двумя пальцами держала за уголок изрядный лист ватманской бумаги. Лист норовил свернуться в трубочку. Я успел заметить на нем предлинный список каких-то имен и фамилий. Против многих из них стояли кресты, птички, многоточия и другие, подчас вовсе непонятные знаки.

— Благодарю, — величаво обронил Муравьев, протягивая руку. — Этот документ мне необходим. Его потеря была бы весьма чувствительна.

Но Муська пока не собиралась возвратить графу его собственность. Увидев протянутую длань, она отпрыгнула назад и гневно вскричала:

— Нет, постойте! Я прочла…

— Вы уверены, что в этом не было нескромности? — сладким голосом поинтересовался граф. Но сбить девочку с толку ему не удалось.

— Совершенно уверена! Я нахожу в собственном доме неизвестную бумагу, и что же мне делать? Не прочитав, я бы понятия не имела, что она ваша. Зато теперь… Ну, знаете! Этот список озаглавлен «Мои женщины»!

— Как человек, воспитанный в правилах аккуратности и дисциплины, я привык вести некоторый учет… Вы что-нибудь имеете против?

— Мне с высокого дерева наплевать на правила, в которых вы воспитывались, — произнесла Муся с расстановкой. — Размеры вашего гарема меня тоже не интересуют, хотя он великоват. Но я нашла здесь имя моей мамы, а это… это клевета и свинство! Она бы никогда… Если хотите знать, она вас просто не выносит!

— В последнем сообщении нет ни малейшей надобности, — заметил Муравьев, наблюдая взбешенную девчонку как бы в незримый лорнет. — Меня интересуют только мои собственные чувства.

Муся покрутила головой, протерла глаза, словно желая разглядеть графа получше, и язвительно уточнила:

— Ага. Значит, «ваши женщины» — это не те, кто вам близок, а просто те, кто имел несчастье внушить вам чувства, как бы эти чувства ни были им неприятны?

— Там есть и такие, и другие, и третьи. Но я сомневаюсь, чтобы девице ваших лет стоило в это вникать. Извольте возвратить мне список.