Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Мой совет родителям, которые хотят вести тихую и спокойную жизнь: говорите своим детям, что они ужасные неслухи, что они в подмётки не годятся другим детям. Укажите на отпрысков каких-нибудь ваших знакомых как на пример идеального поведения и внушите своим собственным детям глубокое чувство неполноценности. У вас по сравнению с ними так много артиллерии, что отстреливаться им не под силу. Это называется «нравственным воспитанием», и оно позволит вам вертеть ими в своё удовольствие. Они будут уверены, что вы всё знаете, и у них пока ещё не будет достаточно случаев ловить вас на вранье, чтобы заподозрить, что вы не такой уж возвышенный и безупречно правдивый человек, каким хотите себя представить; и они пока ещё не узнают, какой вы на самом деле трус и через сколько минут пойдёте на попятный, вздумай они противостоять вам со всей настойчивостью и здравым смыслом. Карты у вас в руках, и вы делаете ходы за себя и за своих детей. Так сдавайте же, ведь вам так легко не дать детям шанса проверить, не краплёная ли ваша колода. Объясняйте им, какой вы на редкость снисходительный и щедрый родитель; напоминайте, какие неоценимые блага вы им даровали, начав с того, что вообще породили их на свет, и, что особенно важно, породили как именно своих детей, а не чьих-нибудь других. Скажите, что когда вы выходите из себя, то опасности подвергаются их высшие интересы; что вам приходится представать перед ними в неприятном свете, потому что у вас болит за них душа. Давите, давите на эти высшие интересы. Кормите их духовной серой и патокой [33] Сера и патока, старинное слабительное. наподобие воскресных бесед покойного епископа Винчестерского. У вас ведь на руках все козыри, а если и нет, то всегда можно передёрнуть; и если вы используете свои карты хоть с каплей здравого смысла, то окажетесь главою здоровой, дружной, богобоязненной семьи, прямо как мой приятель мистер Понтифик. Правда, ваши дети, скорее всего, когда-нибудь узнают правду, но это потом, когда уже будет слишком поздно для того, чтобы им от этого была заметная польза, а вам заметный вред.

У писателей сатирического склада встречаются порою жалобы на жизнь в том смысле, что все её наслаждения приходятся на первую её часть, и нам остаётся лишь беспомощно наблюдать, как они испаряются, тают, исчезают, пока мы не оказываемся один на один со всеми напастями убогой старости.

Мне же представляется, что юность — это как весна, сие непомерно восхваляемое время года, и вправду очаровательное — если выдаётся благодатным, что на практике случается редко, — но гораздо более примечательное своими кусачими норд-остами, чем ласкающим бризом. Осень — куда более ласковая пора; цветов, правда, мало, но зато плоды в изобилии. Девяностолетний Фонтенель [34] Бернар ле Бовье де Фонтенель (1657–1757), французский писатель, учёный-популяризатор. , когда его спросили, какое время он считает счастливейшим в своей жизни, ответил, что не припомнит, когда был намного счастливее, чем именно тогда; впрочем, своим самым лучшим временем он назвал возраст между пятьюдесятью пятью и семьюдесятью пятью. Д-р Джонсон [35] Сэмюэль Джонсон (1709–1784), английский писатель, критик, лексикограф, автор первого словаря английского языка. отзывался об удовольствиях преклонного возраста гораздо выше, чем о наслаждениях юности. Оно конечно, в старости мы постоянно живём под сенью Смерти, и она может пасть на нас, как дамоклов меч, в любую минуту; но мы давно уже уяснили себе, что жизнь — это приключение, которое больше пугает, чем наносит действительный вред, и мы привыкли жить, как живут люди у подножия Везувия: рискуем жить, невзирая на дурные предчувствия.

Для описания большинства упомянутых в предыдущей главе юных существ довольно будет нескольких слов. Элайза и Мария, старшие девочки, были не то чтобы красавицы и не то чтобы дурнушки; в общем, во всех отношениях примерные молодые леди; а вот Алетея была чрезвычайно хорошенькая и к тому же обладала живым и нежным складом характера — полная противоположность своим братьям и сёстрам. В ней проступала её бабка — и не только во внешности, но и в склонности к веселью, начисто отсутствовавшей у её отца, если не считать эдакого буйного и скорее грубого псевдоюмора, который у многих сходит за остроумие.

Джон вырос красивым, благородного вида юношей с чертами слишком, может быть, правильными, даже точёными. Он так хорошо одевался, обладал столь изысканными манерами и с таким упорством сидел над книгами, что всегда был любимцем учителей; впрочем, у него было дипломатическое чутьё, и потому особой популярностью среди сверстников он не пользовался. Отец, хотя и читал ему временами нотации, по-своему им гордился, особенно когда он подрос; более того, отец видел в сыне признаки того, что тот вырастет в очень делового человека, в чьих руках дом Понтификов будет иметь хороший шанс избежать упадка. Джон знал, как ублажить отца, и уже в довольно раннем возрасте был облечён его доверием — в той, разумеется, степени, в какой тот вообще был на доверие способен.