Это было в апреле, чуть больше года спустя после процесса. В понедельник или четверг, потому что я приходила в эти дни. Прекрасный месяц, если вдуматься. В апреле даже метелка из перьев гнездо вьет. Но весенняя радость словно испарилась. После процесса у мистера Шеперда не осталось для меня работы, и я, не желая быть обузой, начала искать другое занятие. Вскоре я, к собственному потрясению, обнаружила, что никто в городе не хочет меня брать. Ни в канцелярии, хотя когда-то я в одиночку вела там все дела. Ни в библиотеке, где я помогала добровольно. Мне объяснили, что на государственную службу меня не возьмут из-за связи с враждебным элементом: об этом писали в газетах, и тут уже ничего не поделать. В педагогическом институте та же история. Спустя несколько месяцев поисков, что само по себе неприятно, знакомая из Женского клуба согласилась порекомендовать меня в качестве бухгалтера в универмаг «Рей». Должность маленькая, работать надо было только по утрам, в подвальном помещении, чтобы, не дай Бог, меня не увидели покупатели.
Справляться с трудностями мне не впервой. Мой отец говорил, что человек привыкает ко всему, кроме веревки на шее. Я верю, что так оно и есть. Но мистер Шеперд считал иначе. В нем крылся колодец отчаяния, и оно выливалось наружу, затапливало его дни, скрывая из вида будущее (если у него еще оставались надежды). Он говорил, что, если читателю так противны его книги, он не станет его мучить. Трудно было с этим спорить: приходившие письма по-прежнему нельзя было читать без содрогания. Зачем тратиться на марку лишь для того, чтобы излить желчь на чужого тебе человека? «Наших сыновей в Корее калечат и убивают коммунисты. И я очень рад, если один из них, Гаррисон Шеперд, голодает».
Его и раньше оскорбляли, и он терпеливо переносил брань. Но когда извращают твои слова, это убивает хуже яда. Он не мог говорить: теперь язык обратился в его врага. Слова заменяли ему все. Мне казалось, будто я стала свидетельницей убийства, подобно тому как при мистере Шеперде в Мехико убили его товарища. Только на этот раз тело оставили в живых.
Книги его не были запрещены; они просто исчезли. Власти заявили, что он умышленно ввел в заблуждение издательство, представив ложный аффидевит; следовательно, книга не выйдет, а автор должен вернуть аванс. Гаррисону Шеперду не оставалось ничего другого, как сидеть в гостиной и смотреть «Мука на Луне». Он признался, что Арти Голд его предупреждал. Иногда надвигающийся крах империи виден невооруженным глазом, и мистер Голд это заметил; теперь зеленая трава в наших краях уничтожена навсегда. Я ответила, что это вздор, трава снова пробьется сквозь асфальт и то, что не убьет, сделает нас сильнее.
Но я и сама понимала, что это напускная бодрость. Нигде ничего не происходило, любую инициативу тут же указом сверху рубили на корню. Женский клуб превратился в болото; единственное, что их теперь заботило, — бичевание пороков, будь то проступок кого-то из членов городского совета или крамола в школьном учебнике истории. Гарриет Табмен и Фредерик Дуглас детям не нужны, поскольку подают дурной пример. Сейчас везде так: взгляните на лица. У посетителей закусочных на Шарлотт-стрит угрюмые мины: каждый боится оказаться не таким патриотом, как сосед. В чем дело, сэр, у вас такое лицо, словно вы увидели коммуниста! За одно только это слово детям моют рот с мылом. Раньше его печатали в «Джиогрэфик», я сама в детстве читала статьи «Будни Украины» и так далее. Теперь же газетам и журналам тоже вымыли рот с мылом. Даже сейчас, спустя много лет после процесса над мистером Шепердом. Едва ли что-то изменится. В людях не осталось прежнего жизнелюбия. Можно уйти из Женского клуба, но за его пределами дела обстоят не лучше, и от этого уже никуда не деться.
В общем, в первой половине мая, после нашего с мистером Шепердом разговора, я отправилась посоветоваться с Артуром Голдом насчет поездки в Мексику. Мистер Голд одобрил наше решение. Сказал, что процесс пошел, и раз уж теперь у властей есть то, что они называют уликами против мистера Шеперда, то уголовное обвинение — лишь вопрос времени: подготовят необходимые документы и предъявят. Как только вынесут приговор, у него отберут паспорт. Мистер Голд удивлялся, почему они до сих пор этого не сделали. Сказал, чтобы мистер Шеперд поскорее уезжал, пока есть такая возможность.
Мне было трудно об этом говорить, но я спросила, не лучше ли будет для мистера Шеперда остаться в Мексике. Мистер Голд признался, что они уже это обсуждали: проку от этого не будет. Как только вынесут приговор, ФБР сможет вернуть его в Америку. Тому было немало примеров. Один заключенный сбежал с острова Эллис, спрятавшись на корабле, но ФБР выследило его аж во Франции. Они пойдут на край света, лишь бы притащить обратно тех, кто недостоин называться американцами. Чепуха какая-то. Как злые письма, авторы которых уверяют, что ни за что не станут читать романы мистера Шеперда. Почему бы тогда не отложить книгу и не заняться своими делами? Не возьму в толк, как им не стыдно мучить человека, который посвятил всю жизнь тому, чтобы радовать других. Мистер Голд ответил, что, при всем уважении, в тюрьме Синг-Синг сидит немало приличных людей, которые не совершили ничего дурного. Конгресс тем временем голосует за закон о государственной измене в условиях холодной войны, как будто это настоящие боевые действия. Это значит, что изменников родины будут вешать.
Читать дальше