Наталья Арбузова - Поскрёбыши

Ларисин мобильник тихонько пискнул: СМСка пришла. Лариса ищет очки – черт Торопыго ей их торопливо сует прямо в руки. Прочла, дала прочесть Иван Антонычу – тот мобильника не освоил. Трое чертей с острым зреньем читают из-за его спины. Ни одного огонька не видать в окнах бедненьких летних дачек. По такому снегу, как в эту зиму, впору ездить не на мотоцикле, а гужевым транспортом или на мотосанях. Мотоцикл у Олега во Мценске. Черти лётают в пригородный продуктовый по воздуху, опустив капюшон на глаза. Они же пилят в лесу осины, колют их на дрова, носят поленья в дом, топят печь – вспоминают ад.

К раскрутке Никиты Маринка потеряла интерес тогда же, когда и к нему самому. А что, он не подсуетится, а я должна… Забыв о парижской консерватории, нашла работу в рекламном агентстве. Должность вполне на уровне ее внешности. Смело спихнула житейские заботы о СВОЕМ сыне на Никиту. То есть на бесей, видеть которых была лишена удовольствия. Сердясь на Свена, образованьем сына всё ж занималась - вполсилы. Этого хватало, благо сил ей отпустили навалом. Никита сохранил консерваторское преподаванье. Об известности не пекся, подсев на сам процесс творчества. Может, и неверно, но весьма распространено. Хлеб насущный есть, удача же даром в руки не дается. Руки у него, хорошего пианиста, не дырявые – всё равно за так нейдет. Перенесем свои упованья на следующее поколенье. Вот подрастет Петруша… И Петруша лепил нервные Никитины руки, уже интуитивно понимая, что такое руки музыканта, скульптора, и звонаря, и детдомовской няньки. Спасибо Маринке. Без нее Никита с Петром не нашли бы в мире друг друга. Живы, здоровы. Целуем своих мценских.

Нельзя сказать, чтоб Иван Антоныч не думал о переходе в жизнь вечную. При церкви служа поневоле задумаешься. Квартира его мценская считай ушла, Ларисину забрал Олег. Теплую же дачу Иван Антоныч завещал Никите. И Ларису побудил ее холодную отписать на него же. Эти владенья с уничтоженной межой – Никитина связь с Россией. Экс-звонарь, конечно, таких громких слов не говорил, но Лариса поняла, о чем речь. Сделала, как муж велел. Старик уж готовился помереть, но черти любовно ходили за ним, и смерть, ворча, согласилась подождать.

Кто копает, рано или поздно докопается. Нет, речь не об отцовстве Свена. Дитя стопроцентно наше. Сто пудов. Докопался Иван Антоныч, роя с помощью восьми чертей яму в песчаном обрыве. Соперничали со стрижами, добывая глину Петруше. У Никиты был творческий запой – не решались отрывать его от фортепьяно. Мягкое лето на севере орловщины, на границе с тульской землею. Близко Болхова – орловского полесья. Пещерку, печерку, где некогда явился Иван Антонычу ангел-младенец, углубляли когтями: Шустрик, Шортик и Шельмец, Огрызко с Оглоедом, Трепач, Топтыго и Торопыго. И докопались до клада. То есть клад сам дался им в лапы. Они, все восемь бесей, держась за чугунок, торжественно понесли его к Иван Антонычу, сидящу тут же, чуток в отдаленье, на раскладном стульчике с разболтанными винтами, всегда готовом сложиться и зашибить старику копчик. Звонарь постучал камушком по горшку, послушал звук и велел нести находку домой. Никита с Петром в саду смотрели альбом Бенвенуто Челлини, Лариса смотрела на них. Под присмотром Иван Антоныча черти легко выбили рассохшуюся деревянную крышку и скромно убрали рыла от чугуна. Огрызко с Оглоедом сами покатили во Мценск на мотоцикле – Олег с ними не приезжал, поленился. О кладе Иван Антоныч всем наказал молчать – людям и бесям. Шустрики отправились разогревать обед, трепачи – собирать клубнику и рвать свежую зелень. Иван Антоныч подключил Никиту разбирать с ним ворох женских купеческих украшений, перепутавшихся в горшке. Ценность клада явно была невелика. Отчего зарыли – поди угадай. Друг от друга таили или от советской власти спасали. Скорей второе. Это Петрушино – решил старик. Его глина, его ангел, его клад. Будет учиться в строгановке – сам определится, куда что. Не бог весть какие артефакты. Пока закопать под Ларисин дом и не трогать, не продавать без серьезной причины. Кто-то их страхует. Ну и хорошо. Топтыго, неси клубнику.

Всё разыгралось как по нотам. В десять лет Петрушу приняли в строгановку. Так собор чертей подгадал, чтоб непременно в десять, как и Никиту в консерваторию. Сразу стал Петруша работать с деревом и гипсом – мрамора ему, конечно, никто не предложил. Где-то на задворках строгановки похаживал он в школу, но там на него, известное дело, смотрели сквозь пальцы. При тестировании просто шептали ему в сторонке, какую комбинацию клавиш нажимать всё время, чтоб результат был в пределах нормы. Туфта она и есть туфта. Ездил сам на метро от Тверской до Сокола. Маринка той порой стояла в пробках, разъезжая по своим рекламным делам. Игра в четыре руки осталась в далеком прошлом. Петруша многократно ваял материну головку, упросив заплести косички как на старых фотках – по кругу. Никита задумчиво гладил гипсовые пряди. К Никите, нелюбимому, вернулись некоторые странности: махал руками в такт своим мыслям, идучи пешком в консерваторские классы по большой Никитской. Серьезные взрослые шустрики провожали его, чтоб чего не начудил. Эскорт из бесов тихонько сидел на задних партах, пока Никита вдохновенно раскапывал со студентами пласты русской архаики. Чертям нравились звуковые иллюстрации: они незаметно притопывали копытцами, когда Никита ставил очередной диск.