Дэмиан Лэниган - Стретч - 29 баллов

Кассета шипела, звук плавал, создавая нужную атмосферу. Музыка, которая нравилась нам обоим, не пережила первой ссоры. Когда наши отношения приобрели осенний оттенок, воспоминания о ярком солнечном свете начали вызывать горечь. Я слушал эту музыку — «Смите», Костелло, Синатру, — и она напоминала мне средний период отношений с Мэри, сплошные диссонансы и обрывки главных тем.

Вуди Аллен как-то сказал, что если секс получается, все остальное получается тоже. У меня с Мэри на втором заходе в плане физиологии как раз все было в порядке, а вот радость ушла. Университетский секс случался неожиданно, как ливень, он мог возникнуть когда и где угодно — как смех или чаепитие. Мне нравилось ее пристрастие к прозрачно-невесомым одежкам, нравилась легкость, с которой она отрывалась от книжек, нравилось, что она начинала первая не реже меня. Наш секс был необременителен и легкодоступен.

В среднем периоде отношений все изменилось. Мэри в это время была уже в Лондоне, сначала переделывала свой диплом на юридический, потом работала в какой-то гигантской фирме в Сити, но вместе мы не жили. Она снимала квартиру на двоих со старой школьной подругой где-то в Хайгейте. Секс закрепился за утренними часами в выходные, когда ей было не противно остаться у меня в Брикстоне, и за жалкими промежутками между окончанием киносеанса и возвращением домой.

«Мне надо домой, потому что я забыла свои таблетки/у меня нет с собой чистой блузки/мне нужно захватить из дома книгу».

«Мне надо домой, потому что утром мне надо взять интервью у советника/полицейского/мусорщика».

Идея поселиться вместе выглядела чересчур хрупкой. Мы совсем недавно расстались из-за того, что, когда я уехал в Лондон, Мэри завела глупую интрижку со студентом из группы английского. Географическая удаленность и студенческая бедность привели к тому, что мы пытались заниматься сексом соразмерно с нашим рабочим расписанием и бюджетом.

И все же радость ушла по другой причине. Мы постоянно обходили на цыпочках трещины во льду, не замечая этого за другими заботами. По моей версии, трещины возникали из-за мелких измен Мэри, ее неистовой одержимости карьерой и потому, что она, как мне казалось, считала, будто моя жизнь уходит псу под хвост. Версию Мэри я так и не смог выведать, но, кажется, она думала, что с окончанием университета я растерял свою ироничность, которая сменилась придирками и критиканством. В студенческие годы во мне жила искорка молодости, любознательности, необязательности и напористости, со временем она все больше превращалась в цинизм. Мне было всего двадцать три, а жизнь успела набить оскомину. Уже тогда, по неизъяснимой причине, во мне начала скапливаться желчь.

В итоге наши разговоры выродились в прерывистый детский лепет, невнятный и повторяющийся обмен звуками, лишенными смысла. Поздно ночью, лежа в постели, мы вели разговоры о том да о сем, прокладывая их длинными паузами. Робкими шажками мы старались приблизиться к истинному объекту разговора, но путь всегда вел, как мне чудилось, в гору и по сильно пересеченной местности. Мы вечно говорили о необходимости поговорить, но не о самом деле.

— Фрэнк, как ты думаешь, мы достаточно часто разговариваем?

Она чувствует, что мне не хочется отвечать, а я чувствую, что она это чувствует.

— Фрэнки.

Вздох.

— Сейчас мы даже слишком много говорим. Дай книжку дочитать. Спи уже.

Мэри не может заснуть, я не могу читать.

Кладу книгу на пол и пытаюсь приласкать Мэри, ощущая холод собственного тела, когда мои ноги касаются ее ног. Хотя она не шевелится, я знаю, что она не спит.

— Я беспокоюсь.

— Уже поздно. Тебя всегда на разговоры тянет, когда поздно. Давай завтра утром поговорим.

Господи, я и сам в это не верю.

Ощущение меняется: рябь страха улеглась, тревога переросла в согласие. Возобладало высшее благо? Не причинили боль словами, и ладно? Следует наша любимая словесная игра, после которой легче засыпается:

— Как ты меня любишь, Фрэнки?

— Непреодолимо, Мэри. А ты?

— Ой, м-м-м… Беспредельно, вот как.

Обнимаемся, выключаем свет и смотрим в темноту. Мне кажется, что в комнате есть кто-то еще, он слился с креслом, безучастный, жадный и неуступчивый.

Неудивительно, что средний период продлился недолго — всего девять месяцев. Наступило еще одно жаркое лето. Как только Мэри начала излагать свои выводы в машине по дороге ко мне после скучной вечеринки у одного из ее друзей-«вуебков», я ее перебил и в корне пресек эмоциональные излияния. Минут через десять все было кончено, и, выходя в Брикстоне, я даже не обернулся.