Алексей Ручий - Песни-Танцы

Я вручил свой груз руководителю их отдела ИТ — тощему патлатому парню примерно моего возраста. Он бросил взгляд в пакет, удостоверился в наличии нужного содержимого и отнес его куда-то в недра офиса. После этого вернулся.

— Тебе, наверное, накладные надо подписать?

— Не помешало бы.

Он поковырялся в карманах, извлек оттуда шариковую ручку и один за другим проставил свои размашистые автографы в моих накладных.

— Тут еще ваш экземпляр лицензионного договора.

— Это я подписать не могу, это генеральному директору надо отдавать, а его сейчас нет.

— Ничего страшного. Тогда подпишите потом, когда он будет, и вышлете копию по факсу.

— Договорились.

— Все, тогда я пошел.

— Давай. Если что — к вам еще можно обращаться?

— Безусловно. Телефон наш знаете.

Мы пожали друг другу руки. Он исчез, а я направился к выходу. Блондинка с формами, оказавшаяся их секретаршей, на выходе одарила меня скупой улыбкой:

— Дорогу назад сами найдете?

— Найду. Меня внизу выпустят без проблем?

— Без проблем. Только пропуск не забудьте сдать.

— Хорошо, не забуду. Где у вас тут туалет?

Она показала мне, как отыскать туалет на этаже. Я поблагодарил ее и, попрощавшись, покинул их офис.

Туалет бизнес-центра ничем особым меня не поразил. Разве что на одной из кабинок какой-то шутник вывел маркером надпись: «Кабинет исполнительного директора». Я юмора не оценил. Это было куда ближе к реальности, чем думал даже сам автор сего граффити.

Оказавшись на улице, я закурил. Мой рабочий день, по сути, был окончен. Правда, предстояло еще проделать неблизкий путь назад в город. Перехватив сигарету пальцами правой руки, я пошел в сторону вокзала.

По пути заглянул в магазин и взял бутылку минеральной воды и пакетик чипсов. Убрал их в пакет и продолжил свой путь. На улице существенно потеплело: солнце припекало уже совсем по-весеннему.

Думая о приближающейся весне, я вернулся на вокзал, откуда начал свой путь. Колпино в моей памяти почти не оставил воспоминаний о себе. Возможно, следовало приехать сюда в другое время года; зимой город казался безликим, даже несмотря на то, что с неба старательно лупило своими лучами яркое солнце.

Еще через пятнадцать минут я погрузился в электричку и отбыл в направлении Петербурга. Вагон был полупустой, я опять сел к окну. Достал из пакета минералку и чипсы.

Отправляя чипсы в рот, я вновь думал о бессмысленности. Бессмысленность, становящаяся системной, как бы парадоксально это ни прозвучало, рано или поздно преобразуется в смысл.

Мир безостановочного товарооборота бессмыслен на первый взгляд, но если принять за смысл непосредственно сам товарооборот, то и мир наполняется смыслом. Смысл этот мерзкий и скользкий, но при этом легко и быстро усваиваемый человечеством.

Словно смерть, выкашивающая своей косой целые города с одной целью: утверждением смерти. Мы покупаем для того, чтобы продавать — и наоборот. Кажется, эти ценности давно заменили нам даже религию.

Человечество само плодит бессмысленность. Эта бессмысленность, совершаемая систематически изо дня в день, приобретает статус смысла, а со временем и замещает все остальные смыслы. Мы потребляем исключительно ради потребления. И тем самым уничтожаем в себе саму основу жизни и человечности. Мы — самые хладнокровные из убийц. Охотники за головами охотников за головами…

По вагону один за другим сновали торговцы-всем-что-вам-угодно. Их голоса сливались в один мощный громоподобный рык, который гулкими раскатами отдавался в барабанных перепонках: «Покупай!», «Потребляй!», «Уничтожай!» Мы все были всего лишь винтиками одной огромной системы потребления.

— Чего они от нас хотят, сынок? — обратился ко мне сосед напротив, пенсионер с изъеденным морщинами лицом и орденской планкой на груди, указывая на вездесущих торгашей.

— Чтобы мы покупали их товары, отец.

— Но зачем?

Дед попал в самую точку. Будучи порождением совершенно другого мира, другой системы координат и ценностей, он искренне не понимал законов мира нынешнего.

— Да, в принципе, незачем, просто так.

— Вот-вот. Все у них просто так, — завелся пенсионер, — купи просто так, съешь просто так, живи просто так. Куда мир катится?

— Никуда он не катится, отец. Уже прикатился.

Пенсионер не унимался. Он остановил идущую по проходу женщину-торговку:

— Что вы продаете? — спросил он.

— Мороженое. Желаете?

— Упаси бог, — дедуля почти закричал, — зачем вы это делаете?

Торговка пожала плечами:

— Не хотите — как хотите. Зря только людей отвлекаете…

— Вы — не люди, — резюмировал пенсионер так, что примолк весь вагон.

— Сумасшедший какой-то!.. — поспешила удалиться торговка.

Я прикинул, мог ли быть старик сумасшедшим. Скорее всего — нет. Даже наоборот. Сумасшедшими были все мы: мы покупали и продавали вещи, которые были нам не нужны, вообще никому не нужны. А старик был нормальным. Он не плодил бессмысленность и потому просто не мог понять, как и зачем она захватывает мир.

А она захватывала. Она ползла отовсюду: стальными клешнями телевизионной рекламы, вездесущими щупальцами супермаркетов, ощеренными жвалами менеджеров по продажам. Она потребляла нас, так же, как мы потребляли всю эту ненужную нам продукцию. Она переваривала нас и превращала в продукт. Чтобы продать нас дальше…

Через сорок минут я прибыл на Московский вокзал. Вышел из электрички. Постоял, глядя на плывущий мимо поток людей. Еще раз подумал о смысле. Потом о доме. Снова о смысле…

Мы — убийцы смысла. Рано или поздно мы уничтожим его окончательно, все потеряет смысл. Тогда не станет и нас. И это правильно. А я — поехал домой.

Танец Мертвых Слов

Любое знание убийственно, любая книга опасна. В них сокрыт яд, который может убивать очень медленно — на протяжении всей жизни. Ты даже не заметишь, как он испепелит тебя изнутри.

Любое знание — запретно, а плод запретный — сладок. Мы охотимся за ним, не теряя ни мгновения времени, отдавая этой охоте все силы. Тем более опустошительны итоги: мы становимся никем.

Удивительно видеть тут библиотеку. Однако она вписывается в общую логику происходящего: знание-смерть хранится в логове убийц. Я вхожу под сень хмурых камней. Неживое отчаяние хранится в них, дышит ледяным дыханием, пульсирует нервной жилкой последнего дня.

Библиотека не тронута отступающими вглубь лабиринта беженцами и местными жителями: в мире, где жизнь оканчивается гораздо раньше, чем думаешь, и совсем не так, как хочешь, сила слова остается недооцененной, да и само слово мертво, застыло в вековом ожидании — вплоть до судного часа.

Человек-с-головой-Быка ходит между стеллажей с книгами, подходит к ним, берет что-то с полок, листает и выписывает, затем ставит на место — я замечаю его в столбе света, падающего сквозь потолочный витраж. Опять он, мой неизменный спутник.