Алексей Ручий - Песни-Танцы

— Ага. Так их там и ждут.

— Ты там тоже не особо нужен…

Такие дела. Я бегу от чумы вместе со всеми, как и все — в никуда. По лабиринту — навстречу Зиккурату, где кровавые жрецы, возможно, имеют вакцину. Возможно, у них есть ответы на мои вопросы. Хочется верить.

— Вера — страшный яд. Она сжигает изнутри. Подменяет реальность, как шулер крапленые карты — подсовывает ее суррогат. Красивую картинку вместо тысяч и тысяч гниющих трупов. Когда уходит жизнь — тебе остается смерть, ее ледяной поток, наполняющий немеющее тело, уносящий дух в иные реальности… Когда уходит вера — тебе не остается ничего. Совсем. Одна звенящая пустота. И Ее Величество Боль.

Но у меня нет ничего и сейчас. Боль пронзает меня изнутри. Как и тысячи безответных вопросов.

Я встречаю толпу беженцев на одной из площадей. Они выглядят тяжелобольными. Изнутри их пожирает страх. Над их головами клубятся облака слов, превращенных в гнилые испарения полушепота:

— По новостям на «Первом» сказали, что ВВП за прошлый год вырос втрое…

— Юных неонацистов осудили на пожизненные сроки.

— Он устал, он хочет уйти.

— Купи себе игуану, мы все хотим уйти…

— Когда все это кончится?

Вопросы, выкристаллизованные на поверхности, словно соль на дне чашки с испаренной жидкостью. Они преследуют нас днем, скользя позади легкими тенями, они караулят нас ночью, сгущаясь в сумерках, обретая свинцовую предопределенность. Эти вопросы разрушительны, они же — источник чумы.

— Что ждет нас в конце лабиринта?

— Ты действительно хочешь это знать?

Я боюсь это знать.

Новые горизонты — Песнь 3. Куплет 2

Дождь раскинулся по улице сырой паутиной, обернув собой дома, троллейбусы и людей под нелепыми зонтами. Осень наступала по всем фронтам: она шла волной ветра по верхушкам деревьев, свинцовыми тучами со стороны залива, холодной моросью вдоль русла Невы от Ладоги. Петербург погружался в привычное состояние: сонливый, сумбурно-тягучий анабиоз. Кровь замедляла свое движение в венах людей и в железобетонных жилах домов.

Я нырнул в двери первого попавшегося кафе на площади. Внутри было людно и накурено. То, что надо. Найдя взглядом свободный столик возле окна и пробравшись мимо оживленно беседовавших людей, сел за него. Через минуту официантка положила передо мною меню.

Пробежав по нему глазами, я решил для начала выпить кофе. Та же самая официантка принесла мне маленькую чашечку эспрессо с кусочком шоколада. Поблагодарив ее, я поднес чашечку к носу, с упоением вдохнул и сделал небольшой глоток темной горечи.

По стеклу ползли жирные капли влаги, дождь и не думал заканчиваться. Полчаса назад подошла к концу моя рабочая неделя, и я размышлял над тем, как мне провести выходные. Идти домой не хотелось. Не сейчас, по крайней мере. Дома — рутина и скука.

Я пил кофе и наблюдал за людьми, продирающимися сквозь дождь на площади. Куда они спешили? В метро? В снующие туда-сюда неугомонные и неуправляемые маршрутки под водительством приезжих из Средней Азии шоферов? В свои дома-крепости, притихшие под непрекращающимся октябрьским дождем и от того кажущиеся не такими уж и неприступными? Кто их знает.

Было в этом что-то надрывное и трагическое, похожее на побег смертных существ, осознавших тленность своего существования, от неминуемой смерти. Но смерть, как и осень со своим верным спутником — дождем, настигала. Она находила всех и вся, все видящая и все знающая, просчитывающая ход за ходом в этой партии, собственной партии. От нее не убежать…

И надо ли? Вспомнилась странная фраза из какого-то полузабытого разговора, а может, сна: смерть — лишь мера внутренней свободы. Обретая ее, мы обретаем все. Мы становимся абсолютно свободны от всех обязательств, а главное — от этого непрекращающегося и в общем-то бессмысленного бега. Мера внутренней свободы. Жизнь в обмен на нее.

Допив кофе, я заказал бокал вина. Надо было развеяться. Дождь удручал, и мысли в голову лезли соответствующие. За соседним столиком сидела компания молодых людей, по всей видимости, студентов. Они что-то бурно обсуждали. Я расслышал знакомые имена Канта и Сартра. Наверное, предметом дискуссии было занятие по философии. Я невольно вспомнил свое фиаско на философском факультете.

Черт с ним. Все условно в этом мире. Невозможно добиться всего и сразу. Иначе было бы нарушено равновесие, и нашей планете рано или поздно пришел бы конец. Реальность рухнула бы, пала, не выдержав нашей мощи, как ушедшая на дно Атлантида…

Эта случайная мысль невольно подвела меня к мысли следующей: о конце света. В последнее время все больше людей говорило о нем как о чем-то совершенно реальном и неминуемом. Был вытащен на свет календарь давно павшей цивилизации южноамериканских индейцев, проводилась довольно сосредоточенная аналитика глобальных катастроф. Думаю, свою роль здесь сыграл и финансовый кризис: когда маска благонадежности спала с лица капиталистического мира, обнажив его внутренние диалектические проблемы, вслед за крушением ряда экономик стала очевидна возможность разрушения вполне себе осязаемого и физического, на сей раз уже в масштабах целой планеты, возможность наступления хаоса по всем направлениям.

С другой стороны, работала и обратная связь: разговоры о мифическом конце света отвлекали от конца света реального — того, который пробежал трещинами в развитых экономиках мира. Перед лицом больших страхов забываются страхи меньшие.

Хотя для современного мира баланс в товарно-денежной сфере, безусловно, значительно важнее факторов геофизического характера: крах цивилизации потребителей для меня лично был куда более очевиден, нежели гибель нашей планеты.

Я еще раз бросил взгляд в окно: те же капли на стекле, те же грязно-серые струи через всю площадь. Те же люди и троллейбусы. Тот же день и город. Время и место. Осень, бескрайняя осень, подмявшая под себя все воспоминания о тепле и радости.

Вино закончилось, я заказал еще. От выпитого внутри потеплело; серые осенние краски, расплескавшиеся в душе, прибавили в цвете, привычная грусть отступила. Кафе заполнялось людьми, все спешно эвакуировались с улицы. Делала свое дело и пятница: все-таки последний рабочий день на этой неделе для большинства трудящегося населения.

Я работал менеджером уже два с половиной месяца. Трудно было в это поверить, но мне в определенной степени даже нравилось. Нет, конечно, я осознавал всю никчемность и бесполезность своего труда, когда не приходилось ничего производить и создавать, а только лишь перепродавать по кругу уже созданное и даже переработанное, но мне доставлял какое-то мазохистское наслаждение сам процесс. Чистая эстетика — ничего большего.