Алексей Ручий - Песни-Танцы

Стас с девушками обсуждали недавний рейв, на который они вместе ходили. Я рассматривал коллекцию магнитов на холодильнике. Керамические страусы из Африки, каучуковый австралийский кенгуру, деревянный бочонок пива из Баварии — интересно, они сами побывали во всех этих местах?

— Чего скучаешь? — спросила меня Аня, отвлекшись от разговора.

— Я не скучаю, я созерцаю.

— И как?

— Ничего, у вас уютно.

Дальше мы снова выпивали, общались — теперь в беседу включился и я. Меня спросили про армию, я в двух словах рассказал. Потом спросили про планы на будущее — я так же в двух словах объяснил: планов громадье. После этого пили за гостеприимных хозяек.

Вино и коньяк быстро закончились, мы со Стасом сходили в супермаркет и взяли еще. Опьянения я не чувствовал, только легкость, бесконечная и какая-то светящаяся, наполняла меня. Передышка перед затяжным боем? Возможно. Я принимал такую диспозицию. Пусть бои будут в будущем, пусть. Но здесь и сейчас творился праздник жизни, и надо было провести его подобающе.

Мы пили, слушали музыку и болтали. Вечер катился навстречу ночи, а та протягивала ему свои теплые объятья. Июнь в Петербурге — время белых ночей: границы дня и ночи стерты, минимизированы и призрачны, ты легко теряешься во времени, поддаваясь головокружению этих волшебных мгновений. Хочется пить эти дни, до дна, до последней капли. Каждое лето как последнее перед долгой зимой, которую никому не пережить. Примерно такие ощущения.

Потом Стас исчез. Я в одиночку болтал с Валей и Аней, в голове моей сгустился приятный туман, не заволакивающий рассудок, но делающий его несколько размытым и воздушным, сродни тому, что творилось за окном. Я рассказывал про мифы скандинавов, про Великое Древо Миров, на котором расположены три мира: Утгард, подземное царство, Мидгард, срединный мир, мир людей, и Асгард — жилище Асов, человекоподобных богов, ответственных за судьбы земные. Я рассказывал им про Одина — одноглазого бога воинов, скачущего на своем восьминогом коне Слейпнире, называл их валькириями — воинственными девами, забирающими павших воинов с поля брани. Роль воина я отводил себе. И если я должен был пасть в этой алкогольной битве, битве за вечное лето наслаждений, за свободу и бескрайнюю легкость дней, то они должны были забрать меня на своих крыльях и отнести в Асгард, в светлые пиршественные залы Одина, где я бы продолжил пир во славу великих битв и побед. Девушки слушали меня, кивали и смеялись. Мы пили и хохотали.

Стас обнаружился спящим в кресле в комнате, когда девушки собрались ложиться спать. Будить его не стали, нас оставляли на ночлег. Для меня разобрали и застелили другое кресло. Я был уже основательно пьян, и меня переполняло какое-то неосязаемое восторженное ощущение завершенности. Словно все в огромной мозаике жизни складывалось так, как надо, все кусочки подходили друг другу, составляя правильный узор. Иллюзия? Конечно. Но иллюзиями жив человек. Ибо нет ничего более совершенного в его несовершенном мире. Иллюзии и фантазии, призраки и фантомы.

Девушки легли на диван, я разместился в кресле. Свет погас, мы остались в полумраке. Из окна лился приглушенный подслеповатый свет белой ночи. Не знаю почему, но я спросил:

— Девушки, а можно я лягу к вам?

Секунда молчания, потом ответила Валя. Тоже вопросом:

— Зачем?

Действительно, зачем? Я не знал. Не стоило разрушать совершенства этой ночи. И мой ответ отдался эхом ее вопроса:

— И вправду: незачем.

Потом я провалился в глухой пьяный сон.

Танец с абсурдными вариациями

Теперь мы сидим на горячем асфальте возле мрачноватого заведения с характерным названием «Песок и Пепел» где-то в центре этого зловещего города. Я считаю мелочь, рассыпанную тут же на асфальте. В голове крутится пластинка со зловещими мелодиями моего уставшего от бессонницы и беспорядочности последних дней сознания.

Странные люди. Совсем ничего не хотят от жизни. Совсем. Это некая теория управляемого Хаоса: когда два совершенно не связанных друг с другом события на самом деле являются взаимообусловленными. То есть, например, рождение младенца в Исландии приводит к очередной заварушке в Палестине. Кто-то называет это эффектом бабочки. Одна из вероятностей, казалось бы, стремящаяся к нулю, но на деле имеющая почти абсолютизированный смысл. Ты сбиваешься с пути, когда до цели остается полшага.

Человек-с-головой-Быка, о котором я столько слышал и которого недавно повстречал, спросил меня:

— Какой ты представляешь себе свою смерть?

Я задумался. Он курит «Лаки Страйк». Ага.

— Я думаю, что это просто медленное стирание — словно кто-то проводит рукой по запотевшему стеклу. Раз — и тебя нет.

Хорошо. Это очень хорошо. Потер руки, одну о другую. Татуировка с лицом мертвеца.

Он сам нашел меня. И сразу спросил о смерти. Словно это самый главный вопрос здесь. Впрочем, может, ему действительно виднее. Может, он знает кое-что такое… Что готовит этому миру его разгневанный бог… Хотя…

Бог — это просто пугающая тебя картинка, которая всплывает в голове, когда зажмуриваешься, сверяясь: сон ли это или же действительность. Ничего нельзя сказать определенно. И на такой жаре совсем невозможно пить. Никуда не годится.

— Я жил с одной девчонкой, она ненавидела свою мать. Подумывала об убийстве.

— Это комплекс Электры. Скорбь, зовущая нас во мрак.

Солнце висит в зените. Горячие волны ветра гонят по улице пыль и отчаяние. Засохшие трупики насекомых падают в мою ладонь. Я прикасаюсь к асфальту.

— На севере есть город, в котором всегда идет дождь. Люди там сотканы из воды, просто капли, брызги и струи.

Они растекаются по заросшим тиной руслам собственных кошмаров. Из темноты вод на них смотрят водяные боги и слепые рыбы. Там часто сходят с ума. Мне знаком этот город.

— Знаешь, есть один человек. Он живет в хрустальной сфере. Там есть кнопка — красная кнопка под стеклом. Он видит ее каждый день. Он останавливается возле нее, смотрит и долго думает. Во-первых, откуда эта кнопка в его хрустальной сфере? Во-вторых, что будет, если ее нажать? А потом в один прекрасный день он таки не выдерживает и, разбив стекло, нажимает кнопку. Ба-бах! — и всю планету разносит в щепки.

Что-то пошло не так. В выборе оправданий мы просчитались. Нас не простят. Я думаю о том, что для полноты картины здесь не хватает только потешных ковбоев и перекати-поле, катающихся туда-сюда по этому захолустью.

Вселенная зарождается в тот момент, когда умирает надежда. Синтез белка. Я смотрю, как чьи-то сны материализуются в виде вполне конкретных объектов внешнего мира. Границы между реальным и иллюзорным больше не существует.

— Никакой революции не будет. Она попросту никому не нужна. Люди достойны своей нищеты, своих неизлечимых болезней и нелепых смертей.