Герман Кох - Звезда Одессы

— Недавно была передача по телевизору, — говорит он. — Там говорили про учителя французского, которого тоже звали господин Бирворт.

Должно быть, я смотрю чрезвычайно заинтересованно; во всяком случае, надеюсь на это.

— Не вся передача была про него, — продолжает Давид, — но это, наверное, одно из трех важнейших дел, которые в ней рассматривались. Передача о нераскрытых нападениях и убийствах, «Место преступления» или «Объявлен розыск», не помню, какая именно.

Я проклинаю себя за явный недостаток внимания: обычно газеты писали о делах из этих программ в день их выхода в эфир. Одновременно я мысленно пытаюсь вернуться в тот вечер, когда в новостях канала АТ5 мы впервые услышали об убийстве бывшего учителя французского. Вижу диван в доме шурина и невестки: слева от меня сидел шурин, а справа — его дочь, но где же был Давид?

— О! И что они сказали? — спрашиваю я, чтобы не затягивать паузу.

Давид пожимает плечами:

— Да ну, обычная туфта: все следы затоптаны, но, похоже, этот господин Бирворт сам открыл дверь убийце, потому что следов взлома нет, и все такое. И теперь они перешерстят все файлы с бывшими учениками, а еще они спрашивают, не хотят ли бывшие ученики сами о себе сообщить, или, может быть, они от кого-нибудь знают, что кто-то питал к убитому особую неприязнь.

Против собственной воли я начинаю хихикать.

— Особую неприязнь? Так и сказали?

Мой пятнадцатилетний сын, будто погрузившись в задумчивость, смотрит в свою кофейную кружку, потом поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— Помнишь, как мы в тот раз сидели у дяди Яна и тети Ивонны?

— В тот раз? — говорю я слишком поспешно. К щекам приливает тепло, и остается только надеяться, что мое истинное состояние никак не выражается внешне. Я ведь знаю, какой именно раз Давид имеет в виду: ничего другого быть не может.

— Когда Вилко расквасил нос своей матери, — уточняет Давид. — Мы сидели перед телевизором, когда начались новости по АТ-пять. Там говорили о застреленном учителе французского.

— Да-да, вспоминаю, — говорю я и сокрушенно качаю головой, печалясь из-за своей забывчивости. — Конечно.

Теперь во взгляде Давида, кроме сострадания, кажется, сквозит и подавленность.

— Мы не все сидели перед телевизором. Только ты, и дядя, и Тамар. Я стоял позади тебя, мне хотелось домой, а ты собирался смотреть новости.

— Да.

— И тогда пошел сюжет о том убийстве, со всеми этими красно-белыми лентами и прожекторами. А потом они назвали имя учителя французского и еще сообщили, что он преподавал в коллеже имени Эразма. Помнишь, что ты сказал на это?

Я зажмуриваюсь, будто в самом деле стараюсь вспомнить.

— Ну? И что я сказал?

— Ничего.

— Ничего, — повторяю я тупо.

Теперь я, кажется, действительно припоминаю, что ничего не сказал. А что я должен был сказать?

— Да, ничего. А ведь ты учился в той школе. Может, ты не учился у этого учителя, но ведь обычно люди говорят примерно так: «Да что ж такое, это же моя школа!»

— Да, да… моя школа.

Давид тяжело вздыхает:

— Но как раз этого ты не сказал. Я очень хорошо помню, потому что сам чуть не сказал это. Более того, я хотел наклониться к тебе и спросить: «Папа, это не твоя школа?» — но тут увидел выражение твоего лица.

Я попытался вспомнить, каким было выражение своего лица почти год назад, во время пребывания у шурина и невестки, но мне это не удалось. Мой собственный сын сейчас расскажет, как я выглядел, когда услышал, что мой бывший учитель французского с обгрызенными ногтями убит в своем доме выстрелом в голову; убит, потому что мне причитался подарок на день рождения от Макса Г. — но тогда я этого не знал.

— Ты выглядел так, словно кто-то забил гол издали через среднюю линию. И даже жестикулировал — потрясал кулаком, точно хотел сказать: «Йес, попал!» Там не было больше никого, кто мог это увидеть, но я-то видел. А через несколько дней к нам заходит твой старый школьный друг Макс, и ты именно так и представляешь его нам: «Мой старый друг из коллежа имени Эразма». Потом мы едем в отпуск на Менорку, а когда возвращаемся, квартира снизу оказывается пустой. И теперь у нас есть дом с садом, а соседка снизу мертва.

— Погоди-ка. Никто не знает, мертва госпожа Де Билде или где она…

— Я знаю.

Я смотрю на него; где-то, на одном из балконов, открывается дверь, а потом снова закрывается.

— И как ты это узнал? — спрашиваю я наконец.

Сын выдерживает короткую паузу.

— Твой старый школьный друг сам рассказал мне это, — отвечает он.