Герман Кох - Звезда Одессы

— Ты уже смотрела вокруг себя? — спросил я жену. — По-настоящему.

Давид и Натали тыкали вилками в макаронины; судя по всему, они держались за руки под столом. Жена хотела что-то сказать мне взглядом, но у меня не было ни малейшего желания расшифровывать ее сигналы. За последние минуты мое настроение скачкообразно поднялось, и я хотел, чтобы все так и оставалось.

— Мы сидим среди бельгийцев! — громко сказал я сыну и его подруге.

Под столом Кристина дотронулась ногой до моего бедра.

— В чем дело, мать твою? — выкрикнул я.

Кристина наклонилась к своей тарелке и повернула голову ко мне.

— Они могут тебя услышать! — прошипела она.

Я обвел взглядом жующих и тычущих вилками стариков — которые только что стали бельгийскими стариками — и пожал плечами. Я заметил, что Натали смотрит на меня, она ненадолго потеряла интерес к моему сыну и явно ждала продолжения.

— Англичане — плохие едоки, — сказал я, поднося бокал ко рту и снова ставя его на стол. — Вот почему все они — такие жуткие уроды. Если изо дня в день потреблять много муки и жира, то и другое будет выходить наружу через поры в коже. Но бельгийцы, можно сказать, отчасти едят как французы. Значит, их уродство должно иметь другую причину.

Теперь и Давид смотрел на меня, он положил вилку рядом с тарелкой.

— Ты читала «Сюске и Виске»? [34] «Suske en Wiske» (нидерл.) — фламандский комикс; один из немногих бельгийских комиксов, популярных также в Нидерландах. — обратился я к Натали. — Такой комикс?

Она кивнула.

— Но мне никогда не нравилось, — добавила она.

— Мне тоже. Раньше я иногда их читал, и, что смешно, сначала мне не понравилось: я решил, что они не слишком реалистичны. Но, побывав в Бельгии, начинаешь понимать, что этот комикс основан на реальности. Буквально на каждом углу мимо тебя шаркают Ламбики, Йеромики и тети Сидонии. Оказывается, в этих персонажах нет ничего карикатурного. Они живьем разгуливают вокруг тебя. И они в самом деле уродливы.

На лице Натали появилась веселая улыбка, но Давид зевал, а жена сидела над пустой тарелкой и нисколько не скрывала, что совсем не слушает меня.

— Ну и?.. — спросил сын.

— Что «ну и»?

— Почему бельгийцы так уродливы?

— Откуда я знаю? Это странно, потому что голландцы тоже питаются не очень правильно. Но по Нидерландам разгуливают толпы красивых людей, хотя этот факт часто отрицают, ведь голландцы не в восторге от самих себя. Объективно говоря, нам нечего стыдиться. Голландские девушки — одни из самых красивых в мире, это всем известно.

Произнося последнюю фразу, я смотрел только на Натали. Я не хотел этого, я изо всех сил старался этого не делать, но что-то во мне было сильнее моих благих намерений. Назвав голландских девушек самыми красивыми в мире, я даже слегка подмигнул ей. Одновременно я почувствовал жар на лице; надо было поскорее встать и под каким-нибудь предлогом удалиться, иначе я жестоко провинился бы уже в первый день нашего идиллического отпуска.

— А они должны стыдиться? — спросила Натали, прежде чем я успел что-нибудь придумать.

— Что?

— Вы говорите, что нам, голландцам, нечего стыдиться. Но тогда получается, что им, этим бельгийцам… — она указала на столики вокруг нас, — что им есть чего стыдиться.

— Фред, — поспешно сказал я. — Ты не обязана говорить мне «вы». Во всяком случае, в отпуске.

Я сделал глубокий вдох и отпил вина. Теперь и жена положила прибор рядом с тарелкой и, казалось, прислушивалась к моим словам. Давид смотрел то на свою подругу, то на меня. «Что ты на это ответишь?» — читалось в его взгляде.

— Есть два вида уродства, — сказал я и в тот же момент осознал, что путь назад отрезан. — Есть уродство, с которым ничего нельзя поделать: от рождения, из-за бедности, из-за плохого питания, вызванного все той же бедностью, из-за болезней и так далее. С таким уродством можно только смириться. Смириться , а не жалеть этих уродливых людей, поскольку это лишь усилит их тоску. И тут мы подходим к уродству другого вида, которое, в сущности, непростительно. Непростительно, потому что они сами его выбрали. Люди набивают себя, как англичане, мукой и жиром или поедают жареную рыбу с газетной бумаги, проглатывая вдобавок немало типографской краски; прекратится это только тогда, когда есть рыбу с газетной бумаги запретит правительство . Это непростительно в такой же степени, как и глупость, которая непростительна всегда.

Я видел, что Натали хочет высказаться, но моя речь еще не закончилась: сказанное само по себе было ужасно, но недоговоренность выглядела бы еще ужаснее, если такое вообще было возможно.