Орхан Памук - Мои странные мысли

Главной обязанностью Мевлюта, однако, было следить за тем, чтобы ни один посетитель не уходил без кассового чека: это великое изобретение получило распространение в Стамбуле пять лет назад. Капитан верил, что не важно, как много пройдохи украдут сыра, не важно, сколько подслащенной воды они тайком под прилавком подливают в неполный стакан апельсинового сока. Работники не смогут обмануть его, если каждый покупатель получит чек. Чтобы обеспечить дисциплину, капитан время от времени подсылал в кафе одного или другого своего знакомого. Секретный ревизор должен был попросить скидку на заказ в обмен на согласие забыть про чек. Если кассир соглашался, это значило, что он крадет деньги и должен быть немедленно уволен – как предшественник Мевлюта.

Мевлют относился к коллегам по кафе не как к врагам, ожидающим удобного случая, чтобы обмануть своего трабзонского босса, а как к усердной команде ресторанного корабля, на котором они все плывут. Он всегда работал с улыбкой и получал подлинное удовольствие, хваля работу коллег: «Ах, как ты чудесно пожарил этот тост!» или «Господи, какой у тебя денер-кебаб получился приятный и хрустящий!». Если команда кафе работала хорошо, а день выдался удачный, то Мевлют, полный гордости, послушно докладывал об этом вечером начальнику.

Сдав вахту капитану, он бежал домой, чтобы глотнуть чашку мерджимека или тарханы [60], заботливо сваренного Райихой, краешком глаза поглядывая в телевизор. Так как работникам позволялось брать для собственного употребления столько сэндвичей и кебабов, сколько они хотели, Мевлют никогда не приходил домой голодным и не просил много на обед. Прихлебывая суп, он любил рассматривать школьные учебники Фатьмы, особенно буквы, цифры и фразы, которые она выводила красивой ручкой по белым страницам тетради (в его время тетрадки были из дешевой желтой бумаги). Он по-прежнему уходил торговать бузой ближе к концу вечерних новостей и продавал ее до половины двенадцатого.

Теперь, когда Мевлют имел постоянный источник дохода, он не чувствовал давящей необходимости продать на стаканчик больше или искать новых покупателей в старых районах за Золотым Рогом, где водились злые собаки. Однажды летним вечером он навестил Святого Наставника и его учеников, прихватив тележку с мороженым; те вынесли ему поднос, на котором стояли пузатенькие чайные стаканчики, которые он наполнил до краев. С того самого дня он стучался к ним в дверь всегда, когда чувствовал потребность с кем-то поговорить, а буза всегда служила тому оправданием, так что с наступлением зимних холодов его визиты продолжились. Чтобы никто не подумал, что он приходит ради торговли, а не ради возвышенной беседы, он настоял, чтобы мороженое или буза каждый третий визит были за его счет, пока один из посетителей однажды не назвал это «пожертвованием святой обители». Встречи со старцем назывались «беседами».

Прошел почти год с первого прихода его к старику. Наконец Мевлют догадался, что квартира, в которой старец давал своим ученикам частные уроки по искусству османской каллиграфии, была также тайным местом встречи его секты. Одной из причин, почему Мевлют так поздно понял это, было то, что посетители квартиры, которая служила духовным центром, были по характеру тихими и замкнутыми. К тому же сам Мевлют долго не придавал значения происходящему. Он был так счастлив бывать у старца и знать, что в каждый четверг вечером старик найдет время поговорить с ним и выслушать его проблемы – даже если это займет всего пять минут, – что старался не думать обо всем, что могло испортить его счастье. Кто-то однажды пригласил Мевлюта на «вторничные беседы», обычно собиравшие от двадцати пяти до тридцати человек, на которых Святой Наставник беседовал с каждым, кто стучался в его дверь, но Мевлют отказался от приглашения.

Иногда он беспокоился, что, посещая тайную секту, совершает что-то незаконное, но всякий раз успокаивал себя, что, если бы это были плохие люди, которые совершают нечто дурное, у них бы не было огромного портрета Ататюрка на стене. Вскоре, однако, он понял, что портрет Ататюрка был там только для прикрытия – вроде того плаката с Ататюрком в шляпе, который висел прямо на входе в логово коммунистов на Кюльтепе, где они с Ферхатом часто бывали школьниками. Если полиция нагрянет в дом, благочестивые ученики могли бы сказать: «Какая-то ошибка! Мы все любим Ататюрка!» Единственным различием между коммунистами и политическими исламистами было то, что коммунисты критиковали Ататюрка постоянно. Но на самом деле верили в него; а исламисты никогда не говорили ни слова против лидера нации, хотя совершенно его не любили. Мевлют в душе сочувствовал последним, однако, когда некоторые наиболее дерзкие и откровенные из последователей Святого Наставника заявляли: «Ататюрк разрушил нашу славную пятисотлетнюю традицию каллиграфии, пытаясь подражать Западу со своей алфавитной революцией», он делал вид, что ничего не слышит.