Арно Шмидт - Респубика ученых

Обед: в гостинице на другой стороне Портовой улицы: соседка по столу, особа в светло-сером костюме, с кроваво-красными кулачищами (и в такого же цвета огромных туфлях; вне всякого сомнения, «мисс Алабама»; на каждой руке по 5 розовых кинжальчиков). / Уминая салат с ракушками, то и дело бросала на меня красноречивые взоры. Ярко-оранжевые червяки губ грациозно извивались на белой плоскости ее лица. «I’ll have three whores a day, to keep love out of my head». [172] Я переберу трех шлюх за день, чтобы выкинуть из головы мысль о любви (англ.). Отуэй, если я верно вспоминаю.) [173] Томас Отуэй, «Солдатское счастье»; I акт, сцена 3.

«Танцевальная капелла?» : меняется каждый месяц. / «А много ли среди людей искусства, собственно говоря, вегетарианцев?» — Рты моих сотрапезников непроизвольно растянулись в многократных улыбках: «Почти никого». / И объяснили это явление с социологической точки зрения: «Все вначале так натерпелись от голода, что принципиально жрут, что твой Блудный сын. (Да ведь и мы, в конце концов, пожираем все: из растительного мира ягоды: ам! у животных отнимаем мех: раз, и нету! Из каждой титьки сосем; пихаем себе в глотки, что только подвернется под руку; сырых ракушек семи океанов и морей: только для того, чтобы еще очередные десять часов иметь возможность покряхтеть да попускать ветры!). / «Свой багаж я тогда оставляю здесь?». Он деловито кивнул.

Эфирного сложения молодой человек легкой, нежной походкой, чуть искривившись , вошел в ресторан; заказал себе 40 унций сырого рубленого мяса; [174] Ровно 1134,52 грамма. и тупо уставился на противоположную стену; на тонком одухотворенном лице два глаза со злым, жестоким выражением. И поскольку он никак не мог придумать, чем бы заняться дальше, он начал стучать длинным красивым ножом по столу, используя его в виде барабанной палочки — послушно запел гибкий клинок, сделанный из благородной стали (и когда он в сопровождении надлежащих трелей и рулад, потихоньку начал отстукивать «Интернационал», я не мог удержаться; я почтительно встал и глубоко склонился перед ним, опустив глаза долу, как это подобает каждому нормальному человеку, бедному смертному, когда он соприкасается с абсолютом. Он отчужденно взглянул на меня; губы его изрекли что-то неслыханно резкое (это можно было понять по брезгливому выражению подбородка); и я поклонился еще раз: прекрасно, когда на такие жесты тебя толкает чувство преклонения перед великими людьми. (А перед великими женщинами — подавно!)

Ибо это был Стивен Грэхем Грегсон! человек, сочинивший «Полицейскую школу», «Папу луну» и несравненную книгу «Акционерное общество «Фалькверке» (после появления которой текстильными фабрикантами на него было организовано 23 покушения; предъявлено ему 485 штрафных исков: 11 месяцев он вынужден был жить, скрываясь у одного своего мужественного друга, в лесах — пока наконец в дело не вмешалась ИРАС! На заседании в большом зале театра (передававшемся по телевидению во все уголки мира) все, в то время состоявшие в рядах гениев, числом ровно 800 человек, все как один поднялись на защиту Грегсона. Одновременно один из священных белоснежных самолетов острова взял курс на болота Каролины, где и скрывался наш несчастный, скрипя зубами и сочиняя как одержимый — в тот момент он подумал, что это новая хитрость его преследователей, и отказался сесть в самолет (как всегда, поддерживаемый своими немногими фанатичными приверженцами; было чудовищно трудно заполучить его добром!) И общественное негодование поднялось гигантской волной — до небес!: Если его еще всего час назад все в один голос клеймили позором как анархиста и богохульника, как порнографа и сумасшедшего — звучит что надо, «порнограф»; прямо как профессия: фотограф! — то теперь, после опубликования торжественного манифеста обитателей острова, публика срочно обрушилась на организаторов этой скандальной травли. Было решено объявить бойкот текстильных товаров (и в течение дня это решение было осуществлено); так что у растерявшихся фабрикантов дел оказалось по горло — они срочно занялись рассылкой рекламных подарков покупателям, чтобы успокоить их. Правда, эта затея удалась, особенно с женской частью населения, без усилий (доверчивым модницам удалось заговорить зубы); хотя с мужчинами проделать это оказалось намного труднее: историки литературы (обладавшие хорошей памятью на имена!) еще годы спустя отказывались покупать новый черный сюртук у «Фалька»! / Другим последствием этих событий было то, что ни одно промышленное предприятие больше не брало на работу учеников с высшим образованием; брали теперь только довольно ограниченных людей (предварительно тщательно тестировавшихся на наличие у них способности к тиранству, мучительству, а также малого запаса слов, не вызывающего подозрений). В бланках договоров, заключавшихся предприятиями с учениками, также — незаметно для всей страны — появилась выработанная и внесенная в документ адвокатскими конторами маленькая оговорка: что лицо, о котором идет речь, никогда, ни сейчас, ни позже, не будет иметь права сообщать в какой-либо форме о том, что оно прошло курс обучения: «чтобы предотвратить возможность экономического саботажа». — Иными словами, говоря откровенно: правительство снова дало себя подкупить, [175] Вся диатриба автора снова «несколько» неуместна. Г-н Грегсон — потомству суждено судить об этом, — несомненно, великолепный талант, разлагающийся, однако, в болоте: в болоте неуправляемых страстей! Его роман об американских текстильных предприятиях, из которого приводилась цитата, свидетельствует не о чем другом, как о том, что он принадлежит к тем натурам, которые не могут найти себе места в упорядоченной буржуазной жизни: учение и военная служба еще никому не повредили! чтобы прикрыть белых работорговцев, использующих — как во времена Чарльза Диккенса! — детский труд.