Евгений Гагарин - Советский принц ; Корова

— Какой оборон? — спросил Стенька.

— А крест. Кто не хочет бесу покориться, тот крестись утром и вечером: чур, чур меня! И никакая сила не одолеет. Я вот в церковь не хожу, больно грязный, одежонки нет, но каждый день крещусь…

— В Библии ничего об этом не сказано, — вмешался вдруг Ивашка, до сих пор не сказавший ни слова и не отрывавший укоризненных глаз от Наташки. Он был всегда молчалив, дома читал жития святых; знал наизусть все церковные службы.

— Как не сказано! — озлился Егорка. — Какой умный нашелся… Все как есть по книге выходит — закрывают храмы Божьи, народ гибнет и звезду на груде носят… Но придет генерал на белом коне и все оборет, конец тогда темной силе. Помяните меня! А живет тот белый генерал за морем и есть он тайный царь!..

Ивашка подернул плечами.

— А вот ты, Гриха, за морем был, — спросил Стенька. — Есть там белый царь?

— Нет. — Он вспомнил вдруг свою жизнь там: — Нет, я не знаю… может быть…

— Есть, нет, — сказал Стенька, — а нам все одно — крышка, все погибнем. И мне крышка, и Егорке крышка, и тебе, Наташка, крышка, хоть ты и хахаля завела, — определил он вдруг ее положение, — и принцу крышка, не будет никому пощады. Если не разменяют, то с голоду или в тюрьме подохнем. А чем мы виноваты? Бог на темную силу пошел, а ребятишки зачем страдают? Разве он виноват, что матка его принцем родила? — Он показал на Гришу: — А ты не скучай, что матка твоя в тюрьме, — обыкнешь. У меня тоже матка была. Ты иди к нам, ширмачам, — веселая жизнь! Положи на книжки с высокого дерева, куда с ними в твоей жизни. Ты не сомневайся, что ты принц, — мы примем! Разве ты виноват, говорю, что матка тебя принцем родила? Иди, атаманом сделаем… У тебя башка варит…

— Спать хочу! — плаксиво и сонно протянул Наполеон.

Все поднялись разом. Было тихо, деревья стояли сплошной темной стеной. А на полянку лился зеленый блещущий свет, как на экране кинематографа. Рог луны плыл вверху, среди пены облаков, похожий на парус невидимого судна. Стенька принес воды, подгреб угли в кучу и залил их.

— Сухмень, — пояснил он, — враз загорится. А засим — прощевайте. — Он и Егорка скрылись в чаще.

И когда Гриша шел домой вместе с Хвостовскими и Наташкой — сначала сквозь таинственный лес, утонувший в зеленом сиянии, затем сквозь поля ржи, казавшейся сейчас зеленой морской водой, и смотрел на дальнее, светящееся, словно дышащее чистым светом небо, на ровное мерцание звезд, на старый дуб перед самой деревней, о котором говорили, что он видел еще Ивана Грозного, — ему стало вновь так ясно, что мир, имеющий это небо и эти звезды, не может быть плохим, — но почему же были тогда голод, вражда, тюрьмы, почему убивали людей, почему Стеньку и Егорку выгнали из деревни и должны были они воровать и спать, как звери, в норах? Почему Наташка ушла в город и курила, почему его мать, которая все умела делать, была в тюрьме, и почему все они такие несчастные?.. И ему стало невыразимо жалко и Егорки, и Стеньки, и Наташки, и Наполеона, и себя, и теток — всех, всей России жалко!.. Перед домом все молча простились. Он уже полез на сеновал, где летом спал, как вдруг кто-то подбежал к нему сзади и крепко, крепко, биясь всем телом, как птица, поцеловал, обдавая легким запахом вина.

— Наташка! — узнал он в ужасе. — От тебя вином пахнет.

— Принц, Гриха, не забывай! — быстро и жарко говорила она: — Я сегодня последний раз была… Бедные мы все, бедные. — И она скрылась, прежде чем он успел ее задержать.

Всю неделю Гриша был в умиленно-грустном состоянии любви и жалости к окружающим. Он не дерзил больше тетке, когда она говорила: “Это война, я знаю, я жена генерала”, и старался не раздражаться, когда она ругала большевиков наедине, а если заходил к ним почтальон или кто-нибудь из незнакомых, притворялась передовой. Он даже подходил, закусывая губы и прикрывая глаза, под благословение к “монаху Леонтию” и целовал руки “матери Настасье”… Нужно всех в мире любить и жалеть, — говорил он себе, и сердце его словно раскрывалось: всем помогать, быть чистым в думах и действиях, и ему казалось тогда, что этим он как бы помогал матери и России, охраняя себя от Егоркиной нечистой силы; хоть он и не верил в рассказ, чудилась ему за ним какая-то другая, более глубокая правда. Только воспоминания о матери, о последних словах ее и о Наташке тревожили его, и он приходил в смущение, что он — трус, а надо быть таким, как Егорка. Наташка пропала совсем. У него как-то особенно билось сердце при мысли о ней, словно вдруг закипала кровь и разрывалась грудь, а когда вспомнил, как та поцеловала его вечером, то краснел и срывался с места. Он надеялся, что Наташка придет в день его рождения.