Рейнальдо Аренас - Щвейцар

Впрочем, сегодня, говорил себе Хуан, любого человека тянет высказаться. Так или иначе (шуткой, словом, криком) люди, сами того не осознавая, стремятся подвести итог года. Не так уж обязательно перечислять все до мелочей, но в целом это необходимо. Мы поймем, чего нам не хватает, и понимание подтолкнет нас на поиск.

Впрочем, Мэри Авилес нечего перечислять, кроме пустоты, и, если этой пустоте чего и не доставало, так только обратиться в ничто, а именно в этом судьба, по своей неизменной иронии, ей, похоже, отказывала.

Вот уже более тридцати минут Хуан сидел в молчании, опустившись на пол рядом с софой Мэри Авилес, дожидаясь хоть слова, хоть звука, который освободил бы его, который освободил бы ее. Но слово не шло, и глубокое отчаяние — неразлучный спутник нашего швейцара — жаждало прорваться наружу. Сумерки вновь сгустились.

Мы уже отмечали, что, хотя наш знакомый швейцар был не столько собеседником, сколько человеком, который умеет слушать других, ему действительно нравилось (или же он испытывал непреодолимую надобность) произносить наедине с собой странные монологи. Он вел их главным образом перед зеркалом lobby или на внутреннем дворе, где эхо возвращало его слова обратно, усилив их звучание, а он, швейцар, выслушав, вновь их подхватывал. Странная перекличка порой занимала все время отдыха. Однако в последние месяцы его службы в качестве швейцара подобные заскоки (в нашем распоряжении находятся также копии жалоб, написанных жильцами) случались все чаще, и монологи становились все бессвязнее. Как раз 31 декабря 1990 года речь, произнесенная в квартире Мэри Авилес, обрела такие необычные оттенки (а этот день к тому же оказался особым в жизни швейцара), что, на наш взгляд, будет небезынтересно воспроизвести некоторые ее фрагменты.

В скудном свете зимних сумерек, который проникал через окно квартиры Мэри Авилес, Хуан прошел вперед (мы наблюдали за ним из другой квартиры, считавшейся пустой) и, остановившись перед зеркалом на стене, заговорил вслух.

— Во время падения земля, которая нас ждет, манекены, пишущие на снегу, глухие крики, остановившийся взгляд, канаты, и ты — к ним, ты — к ним, что ты испытываешь? Вниз, вниз, пальмы, гниющие под зараженными государственными плотинами и опять крики со сжатым ртом. Если у тебя падает ухо, у тебя падает другое ухо, у тебя падает третье ухо, головой в грязь, внезапно задыхаясь, задыхаясь, лед входит через нос вовнутрь, глубоко вовнутрь. Что ты чувствуешь? Внизу, внизу, внизу, и был свет, именно сейчас тебе об этом говорю: кровь и снег — по глазам и зубам — сильное искрение свиней и ложек, сделанных из листьев кокоса; охлажденные листья, образующие клетки, тени зеленых листьев — это клетки, гибкие клетки, освещенные клетки, очень чистые клетки… А снаружи топь горит, огонь обжигает, все заледенело. Хуан, Хуан, Хуан любимый, опять тебя зовут, что ты наделал, что наделал… Пылающий огонь, огонь, который обжигает, все заледенело, Хуан любимый. Ничего. Пока ты ничего не сделал. Ни во вред, ни в пользу, ничего, чтобы их спасло. Ничего, что тебя спасло бы. Шум, та же глупость, та же старуха с безмерными зубами, один только белый саван, только один саван над крышами и автомобилями, шляпами и носами. Вот так, загнав их в угол, им сказали. Во время падения, падения, падения я в центре груды, которую освещает, зубами ко мне; свечение, из которого раскрывает объятия с каждым разом все ближе, с каждым разом все ближе. Куда бы ни пошел, все та же старуха, огромный скелет, зовущий нас и волей-неволей красишь ей брови… Хуан любимый, Хуан любимый, ускакали лошади и листья, а твои ученики не спустились в море! Ты еще не существуешь. Снег собирается на тротуарах и надо чистить его, а они ждут тебя уже две тысячи лет. Любимый? Любимый? Любимый?… Не смеши меня. Зубы очень дороги. Улыбаясь им, посыпаешь улицу солью. Если бы мог, ты бы сделал себе крутящуюся шею, но чтобы видеть что, видеть что: чтобы видеть, что я ищу тех, кто ищут, зная, что не ищут, и в пальмовой роще топлю свой труп. Вооруженные водолазы, пять тысяч человек, все еще под водой, боятся, что я вырвусь. Пять тысяч человек, я не хочу изображать все ту же покорность, и вы не заставите меня ее изображать. Я дверь! — кричу посреди моря, под водой. Я дверь. Среди огромных листьев укрываюсь от солнца и родиться заново. Так ты дверь? Болван… Пять тысяч кучек пепла. Это я: я не забыл знака. Откройте! Я не забыл знака. На бетонном Малеконе, в стене, в большой стене, над деревьями и во льду, сорок дней или больше на песке: я не забыл знака. Откройте! Откройте! В Капернаум… Ты дверь. И только тот, кто вырывается, остается, остальные живут для ненависти и отречения… Это моя плоть, моя плоть, говорили мне, я говорил им, отведайте ее… Но сначала вырваться бегом, вплавь, улетая. Тогда поглядим, вот увидишь, вот увидим, вот увидят; увидим лошадей и слонов, увидим небо и балконы, кипящие источники, вьюнки и пустыни, и рака на луне, говорил мне он. И они боялись…