Рейнальдо Аренас - Щвейцар

В обеденный перерыв Хуан отправился к своей, как он все еще считал, невесте, — к сеньорите Мэри Авилес. Из тех денег, которые ему дали, тысячу он отложил ей для подарка в отдельный конверт, который после неудачной попытки купить что-нибудь в «Нэнси’с» намеревался ей преподнести. Он надеялся, что уговорит ее на эти деньги поехать на юг, поскольку тропики, как думал Хуан, возможно, могли бы поднять девушке настроение.

Несмотря на сильный холод, Мэри сидела полураздетая на краю открытого окна, надеясь подхватить скоротечное воспаление легких и умереть. Пошел снег, и волосы девушки заиндевели. Ветер, дуя в окно, опрокидывал предметы, один торшер упал. Хуана немного успокаивала мысль о том, что уж гремучая-то змея наверняка забилась в какой-нибудь дальний угол.

Наш швейцар шагнул к Мэри Авилес и протянул ей конверт с деньгами. Мэри Авилес равнодушно посмотрела на швейцара, взяла конверт и прочитала вслух то, что написал так называемый жених: «С Новым годом. Хуан». Но даже такая коротенькая фраза, которую он осмелился написать, не давала ему покоя. Не оскорбительно ли в каком-то смысле желать Мэри Авилес счастливого Нового года? Но Мэри Авилес не обиделась, хотя, впрочем, и не обрадовалась. Сидя на краю пропасти и на ветру, пробирающем до костей, она взглянула на Хуана, открыла конверт, увидела его содержимое и вернула обратно.

— Я тебе очень признательна, но не могу его принять, — сказала она.

— Почему? — спросил Хуан.

— Потому что мне они уже не понадобятся, а тебе — да, — ответила Мэри Авилес и, вероятно, чтобы сделать Хуану приятное, слезла с окна, закрыла его, подошла к софе и легла.

— Ты бы могла взять отпуск на несколько дней, поехать на юг, — предложил швейцар и тут же прикусил язык именно на юге жили отвергнутые родители девушки.

Впрочем, Мэри Авилес на его совет тоже не обиделась.

— Мне не нравится путешествовать, — проронила она и, растянувшись на софе, прикрыла глаза.

Хотя окно уже было закрыто, внутри царил дикий холод. Хуан попробовал укрыть Мэри Авилес одеялом.

— Нет, спасибо, — взмахнула она рукой и опять закрыла глаза.

Было совершенно очевидно, что Мэри Авилес нисколько не нуждалась в присутствии Хуана, и это вконец расстроило юношу. Пусть другие жильцы и выказали ему равнодушие, но он надеялся, что по крайней мере у Мэри Авилес в такой особенный день он встретит радушный прием. Как же она не понимает, думал он, что между ними существует что-то вроде общности судьбы (и общности одиночества), которое уже само по себе должно их соединить. Если Хуана и радовало, что его считают женихом Мэри Авилес, то не потому что она интересовала его с физической точки зрения больше, чем остальные женщины, а потому что он с какой-то непостижимостью и безошибочностью угадал и даже наверняка знал, что эта девушка предназначена ему. Размышляя таким образом (он сам засвидетельствовал это в своих заметках), Хуан хотел присесть рядом с ней на софу, однако Мэри Авилес, вместо того чтобы подвинуться, заговорила.

— На самом деле не ты должен дарить мне подарок, — заметила она. — Наоборот, я должна тебе что-нибудь подарить. Извини, что я не сделала этого раньше, просто я очень рассеянна. Вон в том ящике, — она показала швейцару, — есть немного денег, возьми.

— Но я пришел вовсе не за чаевыми, — обиженно возразил Хуан и встал.

Раз она предлагает ему деньги, значит, он для нее просто швейцар, который не вправе беспокоить жильцов, тем более в праздничный день. Поэтому Хуан решил откланяться, но тут Мэри Авилес сделала ему едва заметный знак рукой, который наш швейцар воспринял как просьбу остаться, и, так как девушка больше не упоминала о деньгах, Хуан подумал, что по крайней мере может посидеть с ней несколько минут.

В действительности же, если исходить из тех норм общения, которые мы могли бы определить как общераспространенные, Хуан, как правило, мало что мог рассказать девушке. Его миссия, как он отмечал, заключалась не в этом. Однако он хотя бы умел слушать других, а, слушая, он их понимал, и, понимая, приближал к себе возможность привести их к далекой двери… Но с Мэри Авилес его задача оказывалась еще более затруднительной. Он не мог ее слушать; не мог следить за ее речью, поскольку она почти не говорила. Диалоги умирали, не успев родиться, и даже само молчание молило о слове, хотя бы самом заурядном, лишь бы оно избавило его от молчания. Увы, слово так и не произносилось, и швейцару оставалось признать себя побежденным и удалиться.