Рейнальдо Аренас - Щвейцар

— Чисто буржуазный идеализм! — возразила Касандра Левинсон.

— Единственная помощь, которую вы можете оказать человечеству, — это принять участие в классовой борьбе до полной победы рабочего класса.

— Я и так рабочий и приехал оттуда, где, по-вашему, такая битва выиграна.

— А все оттого, что у тебя в голове каша. Тамошние враги системы забили тебе ее всякими бреднями.

— Единственное, что могли забить тамошние враги системы, так это тюрьмы. Свобода…

— Что вы мне тут толкуете о свободе! — запротестовала обиженная госпожа Левинсон. — Вы и понятия не имеете, что значит это слово!

— Если бы я этого не знал, как бы вы мне объяснили то, что мы с вами вот так запросто можем вести подобного рода разговоры, — вежливо возразил Хуан и попытался откланяться, сославшись на оставленную без присмотра дверь.

— Иди-иди, прислуживай своим хозяевам, — ответила ему Касандра Левинсон, но уйти ему не дала — села рядом и взяла за руки, не сводя с него пристального взгляда. Сеньора Левинсон, поди, думала, что ее пристальный партийный взгляд обладает гипнотическим свойством, и швейцар вот-вот падет к ее ногам, внезапно обращенный в марксизм. Но все оказалось напрасно; Хуан еще раз извинился и выразил желание удалиться.

— Мне надо подмести lobby и почистить ковер. Я чрезвычайно сожалею о смерти господина Скириуса, — печально добавил он.

— Господин Скириус стал жертвой общества потребления, — опять взялась за свое сеньора Левинсон. — На Кубе подобного несчастья с ним никогда бы не случилось.

— Вы правы, — подтвердил швейцар, — но и его самого там в жизни бы не было.

И поскольку тут Касандра не нашлась, что ответить, Хуан поклонился и вышел из квартиры.

Уже на лестнице он отругал себя за собственное поведение по отношению к сеньоре Левинсон. Нет, он вовсе не думал, что она права, но в конце концов для дела это не имело значения. Хуан вслух корил себя за то, что не сумел перевести разговор на те рельсы, которые приблизили бы его к цели. В результате вместо того чтобы совершить свою миссию по отношению к Касандре Левинсон, он ушел от нее, — вот в чем проблема.

Когда же он вернулся на свой пост, лицо его омрачилось еще больше: с какой стороны ни посмотри, все старания завоевать дружбу жильцов, а затем направить их к двери, проваливались. Взять хотя бы господина Локпеса или Мэри Авилес, или мистера Макадама, или Роя Фридмана, или, на худой конец, Касандру Левинсон — никого ему не удалось посвятить в свою тайну.

А тут как раз начали возвращаться жильцы со своими питомцами. Джозеф Розман и его собачки как по команде оскалились в улыбке. Мисс Рейнольдс в который раз выклянчила у Хуана свои двадцать центов и, не поблагодарив, с надменным видом удалилась вместе с тряпичной собакой. Джон Локпес коснулся его носа и со всем зверинцем торопливо проследовал дальше. Хуан то и дело открывал и закрывал дверь с вежливым приветствием. Он так увлекся своим делом, что не заметил, как о его физиономию шмякнулось яйцо, которым кто-то запустил в него со всей силой. Судя по всему, это выкинул свой обычный номер Паскаль Младший или же его сестрица. Опять Хуану надо жаловаться управляющему, отцу славной парочки, который чихать хотел на проделки своих детей. Впрочем, пока все равно нельзя отлучиться от двери, поскольку шествие жильцов продолжалось.

Швейцар наспех вытерся носовым платком, но ничего не смог поделать с выражением печали, которая его переполняла. Хотя непонятно, с чего вдруг на него накатило, он испугался, как бы эта печаль его не оставила, ибо знал, что тогда на смену ей придет отчаяние. Тут он почувствовал, как по его руке медленно водят чем-то влажным, будто языком. Хуан перевел взгляд вниз и с изумлением увидел, что его тихонько лижет Клеопатра, собака редкой и необычной породы, а Стефен Уаррем ошеломленно созерцает эту сцену.

— Наверно, лижет меня из-за яйца, которое в меня кинули, — смущенно попытался оправдаться швейцар. — Я не виноват, сеньор, дети управляющего все время меня донимают.

— Нет-нет, причина не в этом, — произнес озадаченный и растерянный сеньор Уаррем, терпеливо ожидая, когда Клеопатра закончит.

Застыдившись, швейцар хотел отнять руку от языка Клеопатры , но мистер Уаррем его остановил.

— Не двигайтесь! — приказал он. — Она знает, что делает.

— Вы думаете? — отважился спросить Хуан.

— Разве вам не объяснили, что Клеопатра — собака, — тут он понизил голос, будто слово «собака» звучало оскорбительно для самой собаки, — умнее которой нет на свете, что я заплатил за нее целое состояние, что все ее движения в высшей степени целесообразны, что она неспособна сделать что-либо просто так, тем более выказать такое доверие кому бы то ни было включая меня? И вдруг какому-то швейцару, — извините, не хочу вас обидеть, но вы же швейцар, — вот так, не будучи с вами знакомой, она лижет руку.