Виктория Беляева - Корпорация

На Настю смотрели во все глаза – настолько не вязалась она с глубочайшими кожаными креслами росинтеровского самолета, с самим Малышевым, с окружающими его отутюженными, хорошо пахнущими мужчинами. За время посадки она ни разу не подняла ни на кого глаз, а когда заревели моторы и, набрав обороты, самолет побежал, трясясь и подскакивая, по полосе, она побледнела и вцепилась в подлокотники.

– Ты чего?… – спросил заботливый Малышев, – Насть… ты что, боишься?… Первый раз, что ли?…

Полными ужаса глазами она посмотрела на него:

– Нет. Я летала… один раз, в детстве…

И малышевский вздох в ответ прозвучал почему-то счастливо.

Когда набирали высоту, она, немного освоившись, плющила нос о стекло иллюминатора, разглядывая внизу желтую, зеленую, бурую землю, сначала такую отчетливую – с домами и дорогами, потом все более напоминающую раскрашенный гипсовый ландшафт в музее… Потом дивилась плотному белому туману, забившему иллюминаторы, потом – пронзительно синему небу и облакам, оказавшимся вдруг внизу и землю скрывшим… С подозрением отреагировала на длинноногую стюардессу, предложившую уважаемому Сергею Константиновичу бокальчик бордо «как обычно» и категорически отказалась подремать.

А когда стали снижаться, и показалась внизу земля, она долго морщила лоб, пытаясь разобрать, в чем дело.

– Сережа… это что?!…

Он поглядел.

Бело– голубой муар стелился внизу, скользила по муару крылатая тень самолета.

– Белое и голубое… почему?…

– Голубое – вода. Еще не замерзла. Белое… белое, наверное, снег, котенок…

Вода и снег. И ничего больше. Изгибы рек, бесчисленные озера, едва заметные кое-где буроватые клочья… Дикая, необычайная, ни на что другое не похожая земля…

– Как странно, – прошептала она, – Красиво – и странно…

И снова ответил ей счастливый вздох сидевшего рядом мужчины.

– Это смешно, да?… – она улыбнулась, – Я, наверное, глупо себя веду…

– Нет, – прошептал он ей куда-то в ворот свитера, отчего побежали вдоль позвоночника мурашки, – Просто, я сейчас понял, что долго еще смогу тебя удивлять и радовать. На всю жизнь хватит…

На всю жизнь?…

…И вот коснулись земли шасси, задребезжало что-то, и сразу стала ощутима сумасшедшая скорость понесшегося по полосе самолета, но скоро бег замедлился, и вот уже совсем спокойно вырулила на стоянку крылатая машина. «Блин!» – сказал Малышев, глянув в окошечко – навстречу самолету бежали из здания аэропорта люди, разматывая по дороге шнуры микрофонов – впереди была пытка местной прессой. Оттуда же, из здания, вышла другая группа – в длинных развивающихся пальто, впереди которой колобком катился молодой и темноволосый мужчина.

На трапе уже обдало запахом керосина, сыпануло в лицо сухим колким снежком, дернуло подол холодным ветром… Запахнув плотнее шубку, Настя оглянулась – за гранью бетонного поля, покуда хватало глаз, стелилась ровная рыжеватая земля, припорошенная белым, торчали голые, без веток, стволы неизвестных деревьев, черные, будто обгоревших… Вот он какой, север…

Молодой и темноволосый, подкатившись к Сергею, неожиданно пихнул его кулаком в живот, и тут же получил ответный шлепок – довольно увесистый – по плечу.

– Серега!…

– Шурка!…

Телевизионщики числом в пять камер снимали трогательную встречу губернатора Нганасанского округа с новым директором «горки».

– Знакомься, Настя – Александр Денисов, медных и платиновых гор хозяин…

Губернатор застенчиво сказал:

– Саша, – и приложился к ручке, – Странно… Серега говорил, вы умница… А вы, оказывается, красавица…

Телевизионщики снимали…

19 сентября 2000 года, вторник. Озерки.

В первом часу, когда, пожелав спокойной ночи, разбрелись уже по своим комнатам дети, когда установилась тишина в спальне, где уединилась жена, когда невероятно, фантастически тихо стало в доме и вокруг, Старцев, накинув куртку и не сменив домашних туфель, вышел из дома…

Сиреневый свет над крылечком серебрил траву и дорожку, выложенную плоским камнем. По этой дорожке Старцев пошел от дома прочь, сжимая в одной руке объемистую кружку с разогретым вином, второй нашаривая в кармане сигареты. Добрел до скамьи – сыроватой, мгновенно пронизавшей все тело ледяным холодом. Немедленный глоток вина, впрочем, скоро погасил этот холод, потек по телу теплыми струями. Старцев запахнул куртку плотнее, откинулся на спинку скамьи, закурил.

Какие пронзительные, какие тоскливые ночи в сентябре!… Ветер шуршит деревьями… Воздух острый, чистый, и невозможно темно в мире – полная, абсолютная тьма залегла там, куда не достало искусственного света… Огонек сигареты разгорается ярко, и тут же гаснет в плену растущего пепла, и невидим в темноте дым…