Виктория Беляева - Корпорация

И, отложив отчет Шевелева, Старцев погрузился в сводку отдела управления корпоративным капиталом…

Глупо сидеть, запершись в тесной кабинке институтского туалета, и плакать. Но разве прикажешь себе дотерпеть до дома?…

Настя Артемьева не принадлежала к тем женщинам, что в любой ситуации способны сохранять самообладание. Весело было – смеялась, хотя выходили на этой почве конфузы, и даже раз с лекции выгнали за неуместную веселость. Грустно было – плакала. А сейчас ей было не то что грустно, а так, что впору волком выть.

С Максом поссорилась.

Она уже привыкла обманывать жениха, сообщая, что на концерт (в кафе, в гости) идет с подружкой или с сестрой. Обманывать было незачем, она не делала ничего дурного, не изменяла Максиму и даже не думала об этом. Разве не может быть у девушки друга, просто друга, с которым можно посидеть вечером за кофе с пирожными, поболтать о том, о сем, сходить в театр, просто погулять?… Макс считает – такого быть не может.

Он уверен, что у нее роман с банкиром. После той первой ссоры, длившейся только один вечер, Макс просил прощения, клялся, что верит ей, что всегда верил, что не собирается ограничивать ее свободу. Просил также понять и его, прочувствовать уязвимость его положения – жениха без гроша в кармане, которому нечего противопоставить малышевскому блеску и шику, у которого и денег-то на свадьбу нет.

Она тогда – в который уже раз? – сказал: бог с ними, с деньгами! И бог с ней, со свадьбой. Флердоранж и белая фата вовсе не гарантируют семейного счастья. Если хочешь, давай поженимся тихо, без всяких праздников. А можно вообще не регистрироваться – переезжай ко мне, и дело с концом.

Если б он ей ответил тогда – давай! – на этом бы все и закончилось. Закончились бы встречи с Сергеем, прекратились бы ссоры. Но Макс в очередной раз завел долгую и жалобную песню о том, что все в их жизни должно быть по-человечески, и так оно, несомненно и будет, надо только еще чуть-чуть подождать.

Настя замуж не рвалась. Ей было хорошо с Максом и так, в формате свиданий. Но он сам затевал всякий раз разговор о будущей жизни вдвоем, и сам же эту жизнь откладывал, и было в этом много неприятного.

Они помирились тогда, но остался осадок. И когда через несколько дней позвонил Сергей, она согласилась на встречу.

Сергей был галантен, внимателен, но не навязчив. Никаких посягательств и домогательств, все в рамках приличия – и в то же время ясно было, как дважды два, что на «чистой дружбе» он не остановится, ждет большего и всерьез намерен дождаться.

Встречи происходили все чаще. Он заезжал за ней, или отправлял машину, отвозил куда-нибудь, развлекал. Присылал цветы. Звонил вечерами. «Измором берет», – комментировала сестра. Катьку он, кстати, обаял с первой минуты. После очередной встречи с блистательным господином в убогой прихожей их квартиры, сестренка сказала со вздохом: «Проворонишь чувака – всю жизнь жалеть будешь. Эх, мне б твои сиськи – я бы не растерялась!», – за что и получила по лбу газетой.

И вот вчера, после очередной встречи, когда прощалась с Сергеем у подъезда, ее увидел Макс. Макс, оказывается, позвонил к ней домой, узнал, что Насти нет, и будет не скоро, приехал и просто сидел на лавочке у соседнего подъезда. Ждал. И дождался.

Как он кричал, боже мой, как он кричал!… Она никогда не видела его таким – красным, со вздувшимися на лбу жилами, орущим, как базарная торговка… Да полно, Макс ли это, милый родной мальчик?…

Он кричал, что банкир ее все равно бросит. Натешится и бросит. Что ничего в нем нет, кроме его денег. Что он не хочет в это верить, но приходится все же признать: она, Настя, из тех безобразных женщин, для которых только деньги и важны, а истинные чувства, проверенные временем и невзгодой, только пустая игрушка. Так и сказал – «пустая игрушка». Бред какой-то…

Она пыталась сказать ему, что все совсем не так. Что Сергей – не зажравшийся барчук, готовый скупить все на свете. Что с ним просто легко и весело, и почему нельзя хоть немножечко, хоть месяц, тоже побыть веселой и легкой, не став при этом продажной тварью?… Она пыталась сказать, что Сергей – не соперник Максиму, потому что Максима она любит, и никакого другого счастья не надо ей…

Макс не слушал. Его голос срывался на визг, он был безобразен. Как же он был безобразен! И когда он выкрикнул, наконец: «Наворовал, и думает, ему теперь можно все!» – она поняла, что ничего и никогда не сможет ему объяснить.

Он повторял то, что говорили старухи-соседки, уборщица в институте, вечно пьяный дворник в их дворе. Но Макс – он не старуха, не уборщица и не пьянь. Он образован и молод, он интеллигент в тридевятом поколении, он вырос на правильных книжках. И сказанное сказано было не по глупости. И даже не из ревности – от чувства собственной ущербности сказано было, от зависти…