Адам Тёрлвелл - Политика

В своих заметках он наметил в общих чертах множество теорий. Одна из этих теорий касалась того, как быть революционером в капиталистическом обществе. Проблема антикапиталистической революции, считал Грамши, заключается в так называемой “гегемонии”. Гегемония, по Грамши, есть “комбинация насилия и согласия, которые уравновешивают друг друга, причем насилие не является абсолютно преобладающим. На самом деле всегда прилагаются усилия к тому, чтобы насилие казалось основанным на согласии большинства, выражаемом так называемыми органами общественного мнения — газетами и общественными объединениями…”

Ффух.

Грамши, по сути, говорит, что если вы не согласны с капитализмом, то это всем безразлично. Капитализм фальсифицирует общественное мнение таким образом, что вас просто никто не замечает. Я бы, однако, объяснил иначе, отчего всем безразличны нападки на капитализм. У меня другая теория. Нападки всегда выглядят позерством. Если вы богаты и нападаете на капитализм, люди считают вас лицемером. Если вы бедны и нападаете на капитализм, значит, вы просто завидуете.

Точно так же, если бы Моше пожаловался на то, что любовь втроем далека от идеала, вы решили бы, что он лицемерит. Взрослый мужчина жалуется на то, что у него в постели две девочки! Только представьте себе! Но, если бы он взял вас за руку, заглянул в ваши прекрасные голубые глаза и продолжал настаивать на том, что их отношения не идеальны, вы решили бы, что он просто ревнует. Он не получает того удвоенного сексуального внимания, того исключительного секса, на который он рассчитывал.

Вы бы решили, что Моше не тянет в сексуальном плане.

Как мы теперь знаем, ménage à trois — это сочетание секса и дел семейных. Это куда больше похоже на парную семью, чем принято считать. Только сложнее. К примеру, и там и там надо ходить за молоком. Ну вот, субботним или воскресным утром, Нана и Анджали отправлялись за молоком на Амвелл-стрит.

Я хочу описать их походы за молоком. Это знаменательные походы.

На вывеске магазина наклонными рукописными буквами было вызолочено: “Молочная ферма Ллойдс и сын — Первоклассные молочные продукты”. В “Первоклассных молочных продуктах” всегда толпились жены. И папы. Нану это смешило. Ей было смешно, потому что она могла представить, что думали жены и папы при взгляде на Нану и Анджали. Жены и папы, думала Нана, конфузились при виде двух девочек, которые ходят за молоком, держась за руки. Больше всего Нане нравилось то, что их с Анджали богемность, их наружный авангардизм были лишь видимостью. Нана чувствовала себя женой не меньше, чем все остальные жены в “Молочных продуктах”. Она ощущала себя замужней женщиной. Просто кроме мужа у нее была еще и жена. Вот и вся разница.

У Анджали, очевидно, имелось собственное мнение о женах и мужьях. Ее гораздо больше интересовали жены.

Внутри “Молочные продукты” были прекрасны. Охряные баночки горчицы “Колманз” выстроились пирамидой, словно акробаты. На стене висел плакат 50-х годов, изображавший красивую довольную женщину с ее любимым джерсейским молоком. Ее прическа элегантно огибала изящно изогнутые уши. Нана любила это очарование ушедших времен. Тупая сигарка собачьей какашки у порога была заботливо отодвинута вбок. Стоя в очереди, Нана поглаживала искусственную травку на внутренней стороне витрины. Ей нравилась ее чуть покалывающая мягкость. Ей нравилась ее неестественность. А что Анджали? Анджали сплетничала.

— Знаешь, почему они разошлись? Ну, — говорила она. — А казались такой счастливой парой. Ну помнишь на прошлой неделе ты читала это интервью ну читала или нет где она сказала в журнале “Хит”. Вот. Точно-точно.

Или:

— Да он и не похож был на палестинца. Ну, одет в костюм, и все такое.

Потом Анджали говорила продавщице, какое молоко им нужно, и принималась искать деньги.

— Мне не хватает фунта, у тебя есть фунт? — спрашивала она. — Один фунт?

Потом они уходили, улыбаясь и старательно обходя детей и продуктовые сумки.

Походы за молоком вошли в привычку. Анджали и Нана сворачивали с Амвелл-стрит на Ллойд-Бейкер-стрит. Нане нравилось разглядывать окна с тюлевыми занавесками и кустиками юкки на подоконниках, полуоторванный стикер “Я люблю Вашингтон”, пластмассовых кукол “Нодди”. Иногда она представляла себе девочку, вытянувшую одну ногу поверх одеяла, в дешевой ночнушке с колючей биркой на воротнике. Или женщину, стоящую рядом с девочкой с косичками в черном бархатном платьице, чьи руки нажимали на клавиши невидимого пианино.