Эрнест Пепин - Танго ненависти

Мы хранили в памяти ночные купания. Море ласково протягивало нам руки, и мы беззаботно плясали под музыку звезд, не замечая ничего, кроме лунного света и легкого бриза, сливающихся с дрожью наших поцелуев и ласк.

Мы хранили в памяти ранние утренние часы, овеянные ароматом свежесваренного кофе и журчанием музыки. День открывал для нас мешок Деда Мороза, и мы бежали ему навстречу, уверенные, что получим в подарок всю радость нашего счастливого детства.

Мы хранили в памяти бурлящую от полноты жизни кровь, убыстряющую свой бег от безграничности наших обещаний и замедляющую его лишь для того, чтобы насладиться праздником, струящимся из наших глаз, готовых запечатлеть каждое мгновение.

Никто не мог отнять у нас этих эмоций и переживаний, которые мы погрузили в лодку нашего времени. И это время принадлежало только нам, в нем не было Ники со словами клеветы, которые она вливала в уши окружающих, не было мин, заложенных судом и взрывающихся у нас под ногами… Время принадлежало нам, но не как собственность, а как имущество, предоставленное в пользование.

Нас изгнали из земного рая. Мы укрылись в другом саду, захватив с собой в багаже лишь людскую злобу. Ника хохотала, представляя, сколь мы беспомощны — без денег, без планов на будущее. Она хвасталась, что живет в самом престижном районе города, в скандальной роскоши, пользуясь столовым серебром и золоченой посудой. Она заворачивалась в дорогие ткани, демонстрируя каждому, что ей удалось избавиться от удручающей нищеты супружества. Она торжествовала, как величайшая из королев, которой удалось вернуть трон, унесенный бурей революции. Она разрабатывала планы баталий, сотрудничая со всеми прославленными генералами человеческой истории. Она подсчитывала козыри, оказавшиеся у нее на руках, манипулировала своими пешками, вдохновляла своих сторонников, начищала до блеска оружие и складировала боеприпасы. Не обращая внимания на всю противоречивость собственных слов и поступков, она воспевала свою счастливую долю и при этом преследовала нас, как самых страшных злодеев.

Мари-Солей невозмутимо глотала горькое лекарство отвратительных слухов. Про нее говорили, что она ворует чужих мужей. Ее обвиняли в том, что она до сих пор спит с бывшим супругом. Доброжелатели уверяли, что ее ребенок терпит тысячи мучений. Ей шили наряды из клеветы и трепали ее имя грязными языками. Ей в спину втыкали кинжалы мерзких слов. Но она не сгибалась под ударами судьбы, продолжая возводить вокруг нас прочные укрепления, способные выдержать осаду тысячелетней войны. Она спокойно держалась, вычерпывая лишнюю воду из нашей утлой лодки и заставляя ее держаться на волнах. Непробиваемая уверенность в правильности выбранного пути. Упорство. Убежденность в том, что мы доберемся до суши. Мы гребли веслами нашей надежды, не сомневаясь ни на секунду: уж если нам удалось встретиться в этом бушующем море жизни, то нам суждено найти землю обетованную.

Мари-Солей ухаживала за цветами: яркие кротоны, гибискусы, аламанды, взращенные ее чуткими руками, изменили сухую бесплодную землю нашего дворика. Я поливал их утром и вечером, даже если недавно прошел дождь. Каждый новый бутон мы встречали с нетерпением родителей, ждущих своего первенца. И в этих самых простых, самых обыденных совместных делах укреплялась вера в наше будущее. Мы с радостью пользовались любой передышкой, что предоставляла нам Ника, но не забывали готовиться к следующему землетрясению, спровоцированному ею. Больше всего мы боялись почтальонов, курьеров. Они предвещали очередные неприятности, незапланированные расходы. Они приносили счета от адвокатов. Они вызывали меня в суд на слушание дела. Они множили наши невзгоды, заставляя в спешке пересматривать бюджет. И, невзирая на все, перекусив в поддень яичницей с сардинами на постном масле, мы продолжали стремиться к нашему мысу доброй надежды. «В один прекрасный день всему этому должен прийти конец», — шептали мы, чтобы спугнуть дурную судьбу. Все развивалось так, как будто Ника с помощью высокой науки войны воплощала в жизнь хитроумный план, рожденный в ее изощренном сознании. Атака следовала за атакой, порой заставая нас врасплох после долгой передышки.

И вот именно тогда, забросив поэзию, я решил обратиться к живописи. Отныне я смотрел на мир сквозь призму красочной палитры. Красная земля, как бесконечное сияние национальной карибской глиняной посуды, трудноуловимые нюансы величественной тропической зелени, голубая сюита моря, порой превращающаяся в изумруд или изысканный розово-фиолетовый аметист, переливающееся серебро водопадов Шют-дю-Карбэ, флуоресцентное свечение солнечных закатов, многоцветный вихрь петушиных боев — все превратилось для меня в чудесный мир открытий, и я познавал этот мир с любопытством малого ребенка. Мир разговаривал со мной на языке, к которому я раньше не прислушивался и не пытался его расшифровать. И все, что мне удавалось понять, почувствовать, я доверял Мари-Солей и моим полотнам. Постепенно композиции стали обретать некую форму, и вот красочные картины превратились в истории, из которых постепенно начала складываться библия нашего архипелага. Чем больше я рисовал, тем ближе я подходил, порой страдая, к истокам всех наших безумств, глупостей или же, наоборот, правильных поступков. Я бережно окунал мою кисть в отблеск тонкого лица, в невидимый свет стареющего тела, в неразбериху смешения кровей, в неприступную непрозрачность женщин, и моя уверенность разлеталась клочьями, раскидывая вокруг меня тысячи безответных вопросов. Действительно ли я хотел уйти от Ники? Был ли у меня серьезный повод для ухода? Была ли она в реальности женщиной-палачом? Не скрывалось ли за ее ожесточением некое послание, пришедшее из самых глубин сердца, которое я так и не смог расшифровать? Мне уже приходила в голову мысль, что, если бы я уделял Нике хоть крупицу того внимания, тех чувств, что дарил Мари-Солей, она могла бы стать совершенно иной женщиной.