Ханс Кайлсон - Смерть моего врага

Вольф был хорошим человеком, это знал каждый, кто хоть раз имел с ним дело. Может быть, он думал о своем отце, которого убили, и одновременно об убийце отца. Может быть, он при каждом вдохе думал и о том, и о другом, и еще о многих вещах, о которых я не имел представления, потому что не пережил их. Я никогда не расспрашивал его ни об отце, ни о том, как он погиб. Кроме того, Вольф уже давно понял, что значит иметь врага, но он испытал это иначе, глубже, реальнее. И все же я не мог себе представить, как он приобрел свой опыт. Сам он хранил молчание. Бывали моменты, когда мне хотелось импонировать ему, думать и чувствовать так, как думал и чувствовал он. Но тогда я бы снова ощутил трещину, которая уже прошла через мое детство и расколола его на две части: тут друг, там враг.

Мне пришлось бы навсегда отречься от друга, которого я утратил из-за своего врага, хотя тогда я не попытался его удержать. Мне пришлось бы выдернуть свою руку у матери, когда она отводила меня обратно к детям. Мне пришлось бы расстаться с надеждой снова стать таким, как все. И мне пришлось бы стать таким же рьяным и жестоким, как они, чтобы утвердиться на другой стороне. На другой стороне, думал я про себя. Вот до чего уже дошло, ты оказываешься на одной стороне и участвуешь в борьбе, прежде чем успеешь сообразить, почему ты сражаешься, кто твой противник, почему он твой противник и чего ради, собственно говоря, ведется вся эта борьба. Погляди на людей, тебе нужно только принять несколько лживых утверждений и навязать их кому-то, и вот у тебя уже есть приверженцы, вот уже образуются партии, группы, расы. Целые континенты вооружаются для войны, а потом и развязывают ее. Люди готовы на все, они жертвуют жизнью, становятся вспыльчивыми и жестокими, может быть, и нужно научиться этому. Может быть, человек только так и добивается уважения к себе и в конечном счете становится другом того, с кем враждовал. Но мысли об этом сбивали с толку, ожесточали. И все вещи на свете, которые до сих пор были еще так прекрасны, становились грубыми и уродливыми. Но может быть, все-таки было необходимо научиться этому, и хорошо научиться. Как-нибудь потом. Но затем настанет время, когда придется разучиваться и забывать все, чему научился. А Вольф, значит, научился? Значит, после всего, что случилось с ним и его отцом, он может быть вспыльчивым и жестоким? Сейчас, когда он молча шел рядом, глядя вдаль, я не мог в это поверить.

Все это я хотел ему высказать и подыскивал слова, чтобы он понял меня. Но что значили для него слова, ведь он потерял отца и столько выстрадал. Я только и смог, что пробормотать:

— Даже если он вредит нам, он не обязательно дурной человек. Когда-нибудь он осознает свое заблуждение, может быть, с нашей помощью.

Это так приятно, хорошо отзываться о том, кто совершает лишь дурные поступки и сам о тебе отзывается только дурно. В таких случаях всегда ощущаешь свое превосходство.

Вольф выслушал меня спокойно, хотя было видно, что мое замечание сильно его возмутило.

— Смогли бы вы, — спросил он, — пробраться ночью на кладбище и учинить там разгром, разрушить места упокоения мертвых?

Я знал, что такое бывало, но спрашивать об этом меня? Абсурд. Я усмехнулся.

— Почему вы усмехаетесь? — сказал он.

— Мне пришла в голову странная мысль.

— Вот как?

— Да, я представил, что совершу это святотатство. При условии, что кто-то растолкует мне, что оно, так сказать, угодно Богу, разумно и даже необходимо для осуществления определенного плана. Человеку можно внушить многие вещи.

— Неужели? — сказал он. — Несете чепуху, все это для вас — голая теория, и вы еще ухмыляетесь. Неужели вы действительно смогли бы заманить в застенок старика и там растолковать ему, по какой причине, в силу какой необходимости вы лжете сами себе?

— В фантазиях случается и не такое, — возразил я.

Похоже, он и не ждал другого ответа, я его не удивил. Он положил на колени руки с растопыренными пальцами, уперся взглядом в пол и сказал, обращаясь как бы в глубь земли:

— Не дай Бог, придет кто-то другой и выполнит все, чего не потрудились совершить мы сами. Горе тому, кто осуществит наши фантазии.

Меня прошиб холодный пот.

— Прошу вас, — сказал я в отчаянии, — скажите, что мне делать. Что делать, когда к вам подходят и говорят, что вы мошенники и подлецы…

— Вы? Они? Мы! — поправил он меня. — Вы тоже сюда относитесь, не забывайте об этом!

— Хорошо. Вы, конечно, правы. Я оговорился. Значит, все мы мошенники, и нам не остается ничего другого, как играть по его правилам и тоже утверждать, что он мошенник, может, еще больший мошенник.