Михаэль Эбмайер - Холодные ключи

— Например, что?

— Не знаю. Что–то такое.

— Ах. Нет, не думаю. Только что я сам рассказывал тебе про Леонова и тоже не имел в виду ничего такого. — Он отложил веник. — А теперь меняемся. То есть, сначала я тебя оболью.

За это время Артём успел обработать грудную клетку Блейеля, поросшую островками волос. Его облили дважды, и он намылился шампунем, стоявшем на верстаке. Вода стекала между половицами в землю. Освежённый, распаренный новичок взялся за ковш, чтобы поддать пару, потом за веник, чтобы оставить логистика из Штутгарта ещё на пару шагов позади.

После первой же стопки «Пяти озёр», несмотря на плотную закуску из пельменей, щедро политых сметаной, его потребность увидеть Ак Торгу наедине стала непреодолимой. И как только она после еды вышла, он подскочил.

— Пойду принесу кое–что, — сказал он Артёму. В комнату (их разместили на двух раскладушках, в комнатушке за стенкой от кухни, украшенной огромным цветастым ковром на стене) он действительно зашёл, но не для того, чтобы что–то взять, а чтобы кое–что проверить. Потом он прокрался мимо кухни в сени.

Разумно ли ждать её здесь? Пожалуй, нет. Слишком близко, остальные услышат. Он вышел на веранду, дверь чуть скрипнула. Он и не заметил, что вышел в одних носках на сырую землю.

Вот и она. Посвистывая, идёт к нему между тёмных грядок.

— Ак Торгу!

— Oh. Matthias? [50] Ой. Матиас? (англ.)

— Д а, да. I wanted — Ak Torgu, it's — wait, [51] Я хотел… Ак Торгу, э-э, погоди (англ.) — она остановилась в двух шагах от него, он откашлялся, как на конфирмации, — Я теб… тебья люб… я лью…

— Matthias?

— Sorry, sorry, — but I love you. [52] Извини, извини, но я люблю тебя (англ.)

Она тихонько рассмеялась, снова назвала его Матиасом и что–то произнесла по–русски.

— It's — I really — I never felt this way before, [53] Это… я правда… я никогда не чувствовал ничего подобного (англ.) — запинаясь, проговорил он. Она снова что–то сказала по–русски. Немного склонила голову набок, наморщила лоб, но улыбалась. Он видел её лицо в слабом отсвете лампочки из сеней, дверь осталась полуоткрытой.

— I love you, — повторил он. И, чтобы доказать самому себе, что он способен на такую отвагу не только на чужом языке, прибавил: Ich liebe dich. [54] Я тебя люблю (нем.)

Она засмеялась, на этот раз погромче, взяла его за обе руки и начала потихоньку раскачивать, вправо–влево. Наклонив голову, смотрела на него.

— Sorry. Sorry, — в горле у него запершило, и он поцеловал её в губы.

Её губы. Язык. Соприкосновение. Несколько мгновений. И от волнения он не осознавал, что чувствовал и делал новый Блейель.

Она тронула его за руку и повела к двери. В сенях, хихикая, указала на его промокшие носки. Теперь он вспомнил, как нужно было сказать это по–русски — я тебя люблю . Снова произносить признание вслух было слишком поздно, но он чуть слышно прошептал его ещё раз, пока она открывала дверь на кухню. Пожалуй, умнее было бы не вваливаться сразу на ней — но это ему пришло в голову, когда он уже вошёл.

Четверо остальных замолкли. На Артёма он и глаз поднять не мог, а Соня разглядывала его ещё с более уморительной миной, чем её братец. Он поспешил снова сесть за стол. Ак Торгу вымыла руки. Татьяна подняла кубок, и банных дел мастер перевёл:

— Надо отпраздновать возвращение.

— За Холодные ключи! — откликнулся Блейель — приступ отчаяния неожиданно сменился ликованием.

Я тебья льюблью . Почему так — простейшее объяснение в любви по–русски звучало, как скороговорка? Неважно. Он счастливо посмотрел на певицу, которая уставилась в одну точку на стене где–то над его ухом, впрочем, вполне с дружелюбным видом.

Артём явно не перевёл тост Блейеля, и Юрий заговорил о другом. «Йевро», услышал заморский гость, «йевро» .

— Евро, ваша валюта там, в малом мире, — пояснил переводчик. — Он слышал, что все страны пользуются одними деньгами, и не может себе такого представить.

— Да, да, это сегодня… ну, раньше мы тоже не могли себе такого представить. Но теперь уже всё наладилось.

И он объяснил снисходительно улыбающемуся отцу волшебницы, что монеты каждое государство чеканит само, решки на них все одинаковые, аверсы разные — но, тем не менее, любой из них можно расплатиться в любой стране. Такого себе никто вообразить не мог, и после третьей стопки он отправился в комнату, чтобы принести в доказательство кошелёк. На обратном пути он задержался, прислонившись к стене, в сенях, в напрасной пьяной надежде, что Ак Торгу, может статься, последует за ним.