Ван Мэн - Избранное

Лао-Ван, возвращайся один. Мне показалось, что он чего-то недоговаривает, но тянуть его насильно к берегу я не стал — было неловко. Я проплыл вместе с ним еще минут десять и почувствовал, что вконец выдохся. Пусть, думаю, плывет один, а сам повернул к берегу.

Вокруг меня не было ни души. Кругом море — без конца и без края. Волны бежали одна за другой. Слышно было лишь, как тело глухо рассекает воду. Все вокруг — и небо и море — окутала серая мгла. От унылого однообразия кружилась голова, мутнело в глазах. Меня внезапно охватил страх. Я повернул голову к Ни Цзао. Он плыл быстро и был уже довольно далеко, словно задался целью достичь середины безбрежного простора, доплыть до середины Тихого океана. А что делать мне? Звать его было бессмысленно — он все равно бы ничего не услышал. Я остановился и лег на спину. Волны тихо покачивали меня. Я изо всех сил старался успокоить себя, унять волнение. Прошло часа два, прежде чем я добрался до берега.

Потом я лежал на песке и, отдыхая, прислушивался к глухому шуму моря, смотрел на волны, похожие на гребни гор, восхищаясь его величием, восторгаясь мощью его дыхания. Как жаль, что эта энергия никак не используется, думал я. Потом я направился к павильону, чтобы обмыться пресной водой и переодеться, а затем вновь вернулся на берег. Ни Цзао я нигде не увидел. Я испугался всерьез и решил сообщить, чтобы приняли срочные меры. Стало смеркаться, когда я увидел на горизонте черную точку. Это был он. Я принялся махать ему рукой, кричать, скакать и прыгать. Он никак не реагировал. Минут через двадцать он наконец оказался на берегу. Он выглядел не слишком усталым и не проявлял особой радости. Я не заметил в его поведении ни удальства, ни позерства: мне, мол, все нипочем, море могу переплыть! Нет, он не хвастался умением плавать и не пытался подчеркнуть опасность, которая ему угрожала. Его поведение меня озадачило. Говорить ему о том, что я пережил в последние два часа, мне было как-то неудобно. Я лишь спросил: «Зачем ты заплыл так далеко?» Он засмеялся. «Просто так, хотел заплыть подальше! Чем дальше, тем лучше!» «А я было подумал, что ты решил покончить с собой», — сказал я как бы в шутку.

Он ничего не ответил.

И вдруг вне всякой связи проговорил: «Знаешь, в Пекине и многих других городах сейчас проводится кампания за чистоту. Не разрешается нигде плевать. Правда, здорово, да? Если бы об этом узнал мой покойный отец, он бы очень обрадовался». Потом он спросил: «Лао-Ван, как ты думаешь, сколько понадобится времени, чтобы решить эту проблему, я имею в виду — плевать всюду и везде?»

Я ответил на его вопрос молчанием. Он продолжал: «По-моему, придется ждать очень долго, может быть несколько поколений, чтобы дождаться наконец того времени, когда люди в городах и деревнях перестанут плеваться. Думаешь, я преувеличиваю?» Он слабо улыбнулся.

Вечером он потащил меня в какую-то старенькую приморскую харчевню, в которой готовили европейские блюда, пояснив мне, что она существовала в городе Т. задолго до появления на свет его отца. Работала она лишь в определенный сезон года. Половина мест находилась на открытом воздухе, другая — в зале, освещенном гирляндами светильников, похожих на нитки жемчуга. Из зала доносились тихие звуки электронной музыки. Посетителей в ресторане было много, в основном иностранцы, хорошо одетые и упитанные. Их потчевали здесь превосходными, обжаренными в масле омарами пунцового цвета, такими яркими, что я подумал, будто они облиты томатным соусом, но официант решительно опроверг мое предположение, сказав, что цвет у омаров естественный. Принесли прекрасное фруктовое мороженое, напоминавшее только что распустившийся цветок. Не менее вкусны были и холодные закуски, поданные на блюде, прикрытом серебряной крышкой.

После еды нас пригласили на танцы. Никогда бы не мог подумать, что Ни Цзао так хорошо танцует: легко и свободно. Неудивительно, что к нему были прикованы взгляды иностранцев, как мужчин, так и женщин.

Я наблюдал за Ни Цзао, но мысли витали вокруг моей будущей книги. Это будет роман, впрочем, даже не роман, а скорее историческое повествование. Я напишу историю танцев, которые мне довелось наблюдать в своей жизни. Помню, до Освобождения большой популярностью пользовались «танцы дружбы», но их танцевали люди дурные. Так, в 1948 году, накануне краха гоминьдановского режима в Ухани, произошла довольно смешная и гнусная история, почти фарс. Однажды, когда жены и дочери крупных гоминьдановских чиновников кружились в танце, в зале внезапно погас свет. И сейчас же в кромешной темноте началось повальное совокупление. Все гоминьдановские газеты, поместив информацию об этом курьезе, потребовали расследования. В том же 1948 году произошло другое событие: шанхайские танцорки провели демонстрацию, во время которой выдвинули городскому муниципалитету свои претензии и требования, а потом устроили в муниципалитете погром. Поистине революционный поступок! Я с детства слышал разговоры о том, что танцорки — женщины очень дурные, и вдруг к 1948 году они оказались необычайно революционны.