Станислав Дыгат - Путешествие

Это был мужчина лет пятидесяти, не толстый, но кругленький, производивший впечатление порядочного человека.

— Поистине добрые боги привели синьора на Капри, — сказал он. — Такой замечательный клиент — это верная примета, что наступающий сезон будет удачным. Благодарите синьора, негодяи! — кричал он слугам. — Благодарите его, он спас вас от гибели!

Парень поклонился, горничная сделала реверанс, Генрик дал им по сто лир, и воцарилось хорошее настроение.

Позвякивая ключами, горничная проводила Генрика в его номер. В коридоре пахло накрахмаленным бельем и жарящимся оливковым маслом.

— Наш хозяин невыносим, — сказала горничная. — С ним надо иметь большое терпение.

Теперь было видно, что она притворялась, что плачет. У нее были сухие глаза и спокойное лицо, даже чуть ироническое.

— Он стал таким после того, как убежала синьора, — сказала она.

— Кто? — спросил Генрик рассеянно.

— Синьор Чапполонго, наш хозяин. Синьора убежала с американским фоторепортером.

— С американским фоторепортером? — удивился Генрик.

— Ну да, с американским фоторепортером. Синьор часто бил синьору. Но не сильно и всегда за дело. Синьора была очень красивая.

Горничная открыла дверь. Генрик вошел в комнату, она вошла за ним.

— Синьор вообще порядочный человек, только с ним трудно, — сказала она. — Вот ваша комната. Вам нравится?

— Очень нравится, — сказал Генрик.

Номер не имел ничего общего с вычурной роскошью больших шикарных отелей, лишенных своего лица, где все напоказ, как поддельная позолота на униформе швейцаров. Номер был уютный, немного легкомысленный и какой–то домашний. На окнах висели миленькие розовые занавески в малюсеньких яблоках и грушах, а обстановка выглядела какой–то сказочной: казалось, едва пробьет полночь, и все вещи оживут. В углу стоял высокий комод темно–коричневого дерева, покрытый белой салфеткой, на нем подсвечник. Широкая кровать с покрывалом из того же материала, что и занавески, только голубого. Шкаф был в стиле комода, а стул — в стиле кровати. Между окном и балконными дверями висела маленькая картинка, изображавшая собачку, стоящую с растерянной мордочкой над опрокинутой миской молока.

— Я рада, что этот номер вам нравится, — сказала горничная. — Мы тут все очень рады, когда гостям у нас нравится. Синьора тоже всегда радовалась.

С улицы доносился размеренный цокот лошадиных копыт и голос поющего мужчины. Казалось, этот цокот и это пение входят в обстановку номера вместе с запахом накрахмаленного белья и жарящегося оливкового масла, вместе с голубовато–золотым светом, падающим из окна.

— Благодарю вас, синьора, — сказал Генрик.

— Если вам что–нибудь понадобится, пожалуйста, звоните, — сказала горничная. Она вышла и закрыла

дверь.

Генрик стоял посреди номера.

«Что мне снилось сегодня ночью?» — подумал он.

Он взял чемодан, положил его на кровать, но передумал и поставил на стул. Потом подошел к умывальнику, отвернул кран и тут же закрыл его. Пересек комнату, распахнул дверь и вышел на большую террасу, ту самую, которую ему показывал с парохода синьор Памфилони. На террасу выходила не только дверь номера, который занимал Генрик, но и двери всех других номеров этого этажа. Генрик подошел к балюстраде. Перед ним наклонно к горе поднималась улица. Конь, чей цокот он слышал, и мужчина, который пел, отдалились уже на значительное расстояние, но оказалось, что это был не конь, а ослик, тащивший маленькую повозку на двух колесах, и пел не мужчина, а девушка с низким грубым голосом. Одной рукой она держалась за палку, торчавшую из повозки, в другой была зажата сухая ветка, которой она ударяла по палке в такт песне; песня была длинная, и в ней все время повторялось слово рiccolino(малыш). Улица внезапно обрывалась, и сразу внизу плескалось море. Со стороны Сорренто шла моторка, и Генрику показалось, что он уже стоял когда–то вот так на этой террасе, что так же шел ослик, запряженный в повозку, и пела девушка низким голосом, и со стороны Сорренто шла моторка.

Генрик вернулся в номер, сел на кровать — он думал о синьоре Чапполонго, о его жене и американском фоторепортере. Потом встал, подошел к чемодану, открыл его и тут же снова закрыл. Оглянулся, минуту постоял, постукивая ногой и что–то насвистывая, и вышел из номера.

— Рекомендую вам наши обеды и ужины, — сказал синьор Чапполонго, когда Генрик проходил через зал. — Они превосходны.

— Да. Действительно превосходны, — сказала горничная, проходившая со скатанной дорожкой и выбивалкой.