Станислав Дыгат - Путешествие

Мы остановились у камеры хранения, и директор Млотковский проворчал, недовольный:

— Ну, поскорее. Долго мне вас ждать?

Чиновник выписывал квитанцию на багаж, а я проклинал его медлительность, которая навлекает на меня недовольство начальства.

И вдруг мимо прошла девушка. На ней была юбка в клетку и короткая темная замшевая курточка, темный берет, прикрывающий пушистые волосы, и спортивные черные туфли на толстой белой резине. В руках она держала фиолетовый зонтик. Она слегка задела меня локтем, повернула голову — личико круглое, румяное, глаза голубые, как воды Дуная, не замутненные запоздалыми стремлениями польских писателей к оригинальности,

— Простите, пожалуйста, — сказала она и улыбнулась.

Улыбнулась, обняла меня этой улыбкой и приласкала.

Я почувствовал, как моя кровь, еще за минуту до этого такая холодная и вялая, начинает струиться нормально. Я оглянулся вокруг и с удивлением подумал, что нахожусь на вокзале в Вене. Это открытие наполнило меня какой–то безумной радостью. Горело множество розовых неоновых огней, и светились большие цветные рекламы неизвестных мне фирм.

Девушка прошла и исчезла в толпе.

Вена.

Сейчас пойду, заблужусь в ее улицах. У меня отпуск, чудесный отпуск, я совершенно свободен и независим.

Чиновник протянул мне квитанцию.

Я держал ее в руке. Рассматривал и улыбался. Первый раз за много времени я чувствовал себя счастливым и нисколько не беспокоился, что это ощущение счастья может каждую минуту исчезнуть.

— Ну, черт возьми, идете вы или нет? — крикнул директор Млотковский.

Я смотрел на него удивленный.

— Нет, — сказал я. — Идите сами и оставьте меня в покое.

Он так оторопел, что долго стоял молча, а потом вдруг опечалился.

— Жаль, — сказал он тихо, — я думал, вы пойдете со мной на Западный вокзал, а потом мы вместе погуляем.

Мне стало как–то не по себе.

— Очень сожалею, — сказал я, — но я вспомнил, что у меня здесь тетка и родные просили ее навестить.

— Ну, ничего не поделаешь, — он слегка пожал плечами, — в таком случае прощайте. — Он протянул руку. — Мне было очень приятно. Моя фамилия Млотковский.

До этого мы не подавали друг другу руки, но когда это произошло, он счел своим долгом представиться.

Он отошел, отяжелевший и мрачный, как–то сразу исчезла вся его самоуверенность, и мне стало его жаль, но, когда он скрылся из виду, я почувствовал огромное облегчение. Наконец я остался с Веной один на один.

По правде говоря, Вена разочаровала меня. Несколько часов, всего несколько часов в городе, о котором столько мечтал и думал, — это должно разочаровать. Мечты и думы должны наполниться чувством, которое трудно найти на незнакомых, чужих улицах. С городом нужно завести дружбу, как с человеком. А для дружбы необходимы общие переживания. Вена не знала меня, я не интересовал ее, ее занимали более важные и более интересные дела. Я был этим обижен и, может быть, поэтому сам стал относиться к ней с некоторым предубеждением.

Мне кажется, что, когда я вечером уезжал, мы оба почувствовали некоторое облегчение.

Что–то тут не получилось, что должно было, как мне казалось, получиться.

Но в спальном вагоне, который вез меня в Италию, мне снилась Вена, и я плакал сквозь сон, а может быть, во сне и тосковал, сам не знаю о чем.

Среди ночи я проснулся и не мог заснуть, но думал не о том, что поезд везет меня в Италию, — вещь сама по себе уже более чем удивительная, — а думал о Вене.

Об автомобилях на Кертенерштрассе, о Бурге, каком–то печальном и опустевшем, некрасивом и широком. Об опере и кафе «Моцарт», о соборе Святого Стефана, единственной действительно примечательной частью которого является видимая издалека башня. Об улочках, узких и извилистых, по которым, может быть, ходил, по которым наверняка ходил Бетховен. О прекрасной женщине в вечернем платье за рулем великолепного приземистого мерседеса, которая чуть меня не сшибла и, даже не взглянув, поехала дальше. О проститутке перед маленькой гостиницей, стройной, в элегантном меховом манто, о которой нельзя было бы подумать, что она проститутка, если бы не походка, напоминающая па из менуэта; одна рука на бедре, в другой сумочка, которой она размахивает. Она тоже не взглянула на меня. О домах, где в окнах после наступления темноты зажигались желтые огни, о старых домах, в которых долгие–долгие годы скапливались человеческие переживания.

А потом я снова заснул и проснулся в Италии. Светило солнце, поезд, петляя по долине между могучими массивами коричневых альпийских склонов, спускался к Удине.