Станислав Дыгат - Путешествие

Генрика обуяло высокомерие: старательно и проникновенно искал он в произведениях искусства архангельские черты Вечности.

В результате к обыденности он стал относиться подозрительно и критически. Он чувствовал свое превосходство, считал себя не таким, как другие, лучше. Особенно в школе, где предметы, излагаемые учителями, казались ему надуманными и скучными, учителя — банальными и заурядными, а товарищи — грубыми и глупыми. Он не находил ни смысла, ни цели в науке и опять стал плохо учиться.

Соприкосновение с искусством, желание найти в нем архангельские черты Вечности рождали в Генрике убеждение, что он постиг смысл существования, которого не постигли другие. Это убеждение основывалось на том, что он остро видел и чувствовал всю искусственность распорядка повседневной жизни, установленного людьми и являющегося для них единственной, прочной и незыблемой формой бытия. Генрик не переставал удивляться, как люди с невозмутимым спокойствием ежедневно выполняют свои обязанности, вкладывают в это величайшее рвение и энергию и никому ни на минуту не приходит в голову, что все это не имеет никакого смысла.

Он настолько был поглощен всем этим, что не заметил, как торжествующие восклицания отца перешли в какие–то неопределенные, немного смущенные покашливания.

Однажды отец сказал ему (покашливая):

— Видишь ли, мой дорогой… Как бы это тебе сказать? Это очень похвально, что ты интересуешься искусством, и ты знаешь, конечно, что я первый всегда был за это, ну и, наконец, что говорить, именно я направил тебя на этот путь. Но ты, мой дорогой, к сожалению, ни в чем не знаешь меры, если теннис- так только теннис, если филармония — так только филармония. А в жизни надо…

Он помолчал минуту, полуоткрыв рот, как бы соображая, что же именно в жизни надо. Ему как–то не удавалось это сформулировать. Наконец он махнул рукой и сказал:

— Что тут долго разговаривать! Артистом ты не станешь, так как для этого надо иметь талант, да я этого и не хочу, потому что все артисты — голытьба. Интересуйся искусством, пожалуйста, но в меру, а ты ведь как одержимый.

Он опять помолчал, потом взглянул на Генрика исподлобья и спросил:

— Говорят, ты отказался участвовать в сборной хоккейной вашей школы?

— Да, папочка.

— Почему?

— Но ведь это глупо.

— Как это глупо?

— Просто глупо. Бить сплющенной палкой по резиновой шайбе глупо. Да еще на коньках.

— Но, мой дорогой! Теперь из–за этой твоей блажи школа не будет участвовать в розыгрыше.

— Ну и не будет. Что ж такого?

— Ладно, оставим это. Вот, возьми. Я достал два билета на сегодня на бокс. Польша — Германия. Участвует Кольчинский. Ты доволен?

Генрик покачал головой.

— К сожалению, ничего не выйдет. Сегодня вечером в филармонии Артур Шнабель.

— Плюнь на это.

— Я плюну на Кольчинского.

— Вот как? Ну, подожди же — взорвался отец и вышел из комнаты.

На другой день от отказался купить Генрику комедии Мюссе, которые перед тем обещал.

— Пошел бы со мной на встречу Польша — Германия, я бы купил, а так пусть тебе покупает Артур Шнабель.

Генрик удивился. Еще недавно отец запретил ему купить теннисные мячи в наказание за то, что он не

пошел с ним на «Федру» Расина, а вместо этого отправился на розыгрыш кубка Дэвиса.

Он удивился, что один и тот же человек за одно и то же может в одном случае наказать, а в другом —

наградить.

Без остатка поглощенный поисками архангельских черт Вечности, Генрик не заметил перемен, которые за это время произошли дома.

Уже не устраивались пышные приемы со знаменитостями. Родители уже не ходили на балы и не ссорились друг с другом по поводу того, кто из них более эрудирован. Мать меньше заботилась о своих туалетах, потускнела и притихла. Отец часто сидел у окна и, уставясь в одну точку и перебирая пальцами на колене, вздыхал про себя: «О–хо–хо, так, так».

Из трех слуг осталась только кухарка. Дом как–то поблек, погрустнел. Со стены в гостиной исчез гобелен, голубая с золотыми узорами штора оборвалась, и никому не приходило в голову ее прикрепить, как никому не приходило в голову убрать с рояля фигурку из севрского фарфора, отбитая головка которой лежала рядом. Мебель потеряла блеск, десерт был отменен, кот, которого раньше старательно запирали в кухне, ходил, где ему хотелось, и никто не обращал на него внимания. С потолка в коридоре сыпалась штукатурка, если кто–нибудь слишком сильно хлопал дверью.

Все напоминало тяжелое похмелье после большого пира.