Сол Беллоу - Дар Гумбольдта

— Человек за пятьдесят, способный убиваться и плакать из-за девушки, — это человек, которого я уважаю.

— Черт! — фыркнул я. — О чем ты говоришь! Я просто идиот. Так вести себя унизительно.

Рената проводила время с человеком по имени Флонзалей…

Но я слишком увлекся. Я сидел за спиной у двух очаровательных, непринужденно болтающих дам. Мы повернули на 47-ю улицу, отделяющую богатый Кенвуд от бедного Оквуда, проехали мимо закрытой таверны, лишенной лицензии из-за паренька, получившего здесь двадцать колотых ран из-за вшивых восьми долларов. В общем, то, что Кантабиле называл беспределом. Что стало с жертвой? Лежит в могиле. Кто был тот парень? Никто не знал. Теперь другие спокойно проезжают мимо, продолжая думать о своем «Я», о прошлом и перспективах этого самого «Я». И хотя за этим не кроется ничего, кроме смехотворного эгоизма и иллюзии, будто судьбу удалось перехитрить, будто удалось избежать реальности могилы, видимо, они не стоят выеденного яйца. Впрочем, посмотрим.

Джордж Свибел, этот поклонник жизнелюбия, считал замечательным тот факт, что пожилой человек продолжает вести активную эротическую и бурную эмоциональную жизнь. Я не соглашался с ним. Но когда Рената позвонила мне и, рыдая в телефонную трубку, сказала, что Флонзалей ее никогда не интересовал и она хочет, чтобы я вернулся, я воскликнул: «О! Слава Богу, слава Богу» и поспешил к ней. Звонок Ренаты поставил точку в моих отношениях с мисс Дорис Шельдт, которая мне очень нравилась. Но не более того. Наверное, во мне можно обнаружить склонность к нимфомании, или назвать меня человеком бешеных желаний. Впрочем, бешеные желания касались не только нимф. Но к чему бы они ни относились, к жизни их вызывали такие женщины, как Рената. Другие дамы критиковали ее. Некоторые утверждали, что она вульгарна. Может, и так, но все-таки она великолепна. И при этом не нужно забывать, под каким загадочным углом должен упасть луч любви на мое сердце, чтобы высечь из него искру. За покером у Джорджа Свибела, где я выпил лишнего и стал столь словоохотливым, я запомнил одну очень полезную сентенцию — на кривую ножку нужен кривой сапожок. Ну а коль ножка не только кривенькая, но и привередливая — тогда у тебя вообще никаких шансов. Только вот сохранились ли в природе ровные ножки? Я хочу сказать, что весь упор здесь делается на эротизм и вся эксцентричность души концентрируется в ножке. И тогда результаты оказываются такими кособокими, а плоть принимает такой вычурный изгиб, что подходящей пары вообще не найдешь. И тогда изъяны оказываются важнее любви, а любовь — это сила, которая нас от себя не отпускает. И не может отпустить, потому что мы обязаны своим существованием актам любви, случившимся еще до нашего появления на свет, потому что любовь — неоплатный долг души. Так я это вижу. А интерпретация Ренаты — доморощенного астролога — выглядит таким образом: во всех моих проблемах виноват знак, под которым я родился. Хотя ей никогда еще не встречались такие раздерганные, взвинченные и страдающие Близнецы, совершенно не способные взять себя в руки.

— Нечего смеяться, когда я говорю о звездах. Я и так знаю, что для тебя я всего лишь хорошенькая пустышка, тупая сука. Тебе нужно одно — чтобы я оставалась жрицей Камасутры.

Но я над ней не смеялся. Только улыбался, да и то потому, что не нашел ни одного верного описания Близнецов в астрологических книжках Ренаты. Впрочем, одна книга произвела на меня особенное впечатление. В ней говорилось, что Близнецы — это мельница чувств, где душа изрезается и растирается в муку. Ну а что касается жрицы Камасутры, то Рената, конечно, очень хорошая женщина, я не устаю повторять это, но ее ни в коем случае нельзя назвать раскованной в сексе. Временами она ведет себя очень тихо, грустит и говорит о своем «пунктике». В пятницу мы собирались лететь в Европу, второй раз в этом году. Для этих европейских вояжей существовали серьезные личные причины. Считается, что, если мужчина не может предложить молодой женщине зрелого сочувствия, ему вообще нечего предложить ей. Так вот, я испытывал подлинный интерес к проблемам Ренаты и поддерживал ее во всем.

И все же, вульгарный реализм научил меня видеть вещи в том свете, в каком видят их другие, — старый озабоченный развратник притащил в Европу авантюристку-вертихвостку, чтобы показать ей, что значит экстракласс. Ну, а для завершенности классической картины существовала коварная старая мать, Сеньора, преподающая деловой испанский в школе секретарш на Стейт-стрит. В Сеньоре имелась доля обаяния, она была из тех, кто преуспевает на Среднем Западе исключительно потому, что в них видят сумасшедших чужаков. Красоту Рената унаследовала не от нее. Но с биологической и с эволюционной точки зрения Ренату можно считать совершенством. Как леопард или скаковая лошадь, она была «благородным животным» (смотри «Смысл красоты» Сантаяны). Ее таинственный отец (наши путешествия в Европу предпринимались как раз для того, чтобы выяснить, кто он) мог быть одним из тех старинных силачей с внушительной фигурой, что гнули железные прутья, таскали зубами паровозы или держали на доске, уложенной на спину, два десятка человек — прекрасная модель для Родена. Сеньора, была, очевидно, венгеркой. Когда она рассказывала семейные анекдоты, я понимал, что она старательно переносит события с Балкан в Испанию. Я не сомневался, что понимаю ее, и утверждению этому находил странное подтверждение: точно так же я понимал швейную машину «Зингер» своей матери. Лет в десять я разобрал машину и собрал ее снова. Чтобы шить на ней, нужно нажимать на кованую педаль. Движение педали вращало изношенный шкив, и игла ходила вверх-вниз. А если поддеть рычагом гладкую стальную пластину, под ней обнаруживались маленькие замысловатые детали, распространявшие запах машинного масла. Так вот, Сеньора казалась мне личностью, собранной из замысловатых деталей, слегка пахнущих маслом. В целом, эту ассоциацию можно считать положительной. Только вот некоторые детальки исчезли из памяти Сеньоры. Поэтому игла ходила вверх-вниз, нитка с катушки разматывалась, но стежков не получалось.