Сол Беллоу - Дар Гумбольдта

— Мне кажется, с его стороны было невоспитанностью сказать вам такое, — возмутилась Полли.

Пунктуальная Рената поджидала меня, оставив мотор старого желтого «понтиака» работать на холостом ходу. Я пожал руку Полли и сказал Кантабиле: «До встречи». Ренате я их не представил. Они пытались рассмотреть ее снаружи, но я сел, захлопнул дверь и сказал:

— Поехали.

Машина тронулась с места. Тулья Ренатиной шляпы касалась потолка салона. Такие шляпы из аметистового фетра и прическу в стиле семнадцатого века можно увидеть на портретах Франса Халса [251]. Волосы Рената распускала. Но я предпочитал, когда она собирала их в пучок, открывая прекрасную шею.

— Кто эти твои приятели и куда мы так спешим?

— Это Кантабиле, который изуродовал мою машину.

— Он? Жаль, я не знала. С женой?

— Нет. Его жены нет в городе.

— Я видела, как вы шли по вестибюлю. Она ничего особенного. А он интересный мужчина.

— Он умирал от желания познакомиться с тобой, пытался разглядеть тебя через стекло.

— И что тебя так волнует?

— Только что он предложил замочить для меня Дениз.

— Что? — смеясь, воскликнула Рената.

— Ну, нанять киллера, исполнителя, сделать заказ. Теперь все знают блатной жаргон.

— Я думаю, он просто выпендривался.

— Пожалуй, что да. Но, с другой стороны, мой «280-SL» сейчас рихтуют.

— Не то чтобы Дениз такого не заслуживала… — пробормотала Рената.

— Дениз — настоящая чума, это верно. Но сцена, когда старый Карамазов узнает, что его жена мертва, и выбегает на улицу с криками: «Эта сука мертва!"1, всегда смешила меня. Да и потом, — продолжал Ситрин менторским тоном, — Дениз — комический, а не трагический персонаж. Кроме того, она не станет умирать, чтобы доставить мне удовольствие. И самое главное — девочки, им нужна мать. Как бы там ни было, так говорить об убийствах и смерти — полнейший идиотизм, люди совершенно не понимают, что несут. Может быть, один из десяти тысяч хоть что-то в этом смыслит.

— Как думаешь, чем сегодня закончится заседание?

— А, обычное дело. Они отметелят меня, как говорили у нас в школе. Я продемонстрирую им человеческое достоинство, а они устроят мне ад.

— А может, не нужно демонстрировать это чертово достоинство? Ты носишься с ним, а они просто смеются. Нашел бы ты какой-нибудь способ разделаться с ними, вот было бы здорово… Да, вон на углу моя клиентка. Тебе не кажется, что она похожа на вышибалу из притона? Тебе не нужно поддерживать разговор, достаточно и того, что она задолбает меня. Ты лучше отключись и медитируй. Если она и сегодня не выберет обивку, я перережу ей глотку.

Необъятная, благоухающая, в черно-белых шелках и ажурном вязаном жакете, обтягивающем грудь (которую я легко мог представить себе, что и сделал), Фанни Сандерленд забралась внутрь. Я пересел на заднее сиденье и предупредил ее, что в полу есть дырка, прикрытая квадратиком жести. Тяжелые образцы, которые возил гробовщик, бывший когда-то мужем Ренаты, едва не вспороли металл несчастного «понтиака».

— К сожалению, — вздохнула Рената, — наш «мерседес» на ремонте.

Для мысленного упражнения, которое я начал практиковать недавно, хотя уже ясно ощущал его пользу, умиротворенность, равновесие и безмятежность являются исходными условиями. Я говорил себе: «Спокойнее, спокойнее», точно так же, как на корте твердил: «Шевелись, шевелись». И слова всегда приносили мне пользу. Ибо воля есть цепь, которой душа прикована к миру как таковому. Воля позволяет душе освободиться от рассеянности и пустых мечтаний. Но в устах Ренаты за предложением отключиться и медитировать скрывалась издевка. Она пыталась поддеть меня по поводу Дорис, дочери доктора Шельдта — антропософа, ставшего моим учителем. Рената ужасно ревновала к Дорис. «Маленькая сучка! — возмущалась Рената. — Того только и дожидалась, чтобы прыгнуть к тебе в постель!» На самом деле здесь целиком и полностью вина самой Ренаты, результат ее собственных действий. На пару со своей мамашей, Сеньорой, они решили преподать мне урок. И захлопнули дверь перед моим носом. Однажды, получив приглашение, я отправился ужинать к Ренате и обнаружил, что пускать меня никто не собирается. Что у нее уже ужинает кто-то другой. Несколько месяцев я был слишком подавлен, чтобы оставаться одному. Переехал к Джорджу Свибелу и спал у него на диване. По ночам вскакивал с истошным воплем, от которого иногда просыпался Джордж; он приходил и зажигал свет, из-под мятой пижамы выглядывали мощные ноги. Именно он высказал это взвешенное суждение: